детская писательница

Глава 4

Иногда неделя за неделей, месяц за месяцем не бегул — летят. Так было и у
Ондрачиков. Хотя работы у них было много, они еще никогда не справлялись с нею так легко, как в этом году.
«Это происходит, дожно быть, оттого, что мы теперь все всегда начинаем и исполняем с молитвой и по Слову Божию», — думала старуха, жена Ондрачика.
Она уже настолько поправилась, что могла сама стряпать, и Дорке не надо было оставаться дома от полевых работ. Старухе нужно было только, чтобы Мефодий и Андрей принесли утром воды или дров. Словом, жена Ондрачика никогда еще в жизни не была так довольна положением дела, как теперь.
Раньше муж ее частенько бывал злым и жестоким, она тоже не мягкого характера, и когда случалось, что муж приходил домой под хмельком, хотя и не был пьяницей, и начинал шуметь, она с ним вступала в сильную перебранку, после чего они, обыкновенно, по неделе не говорили друг с другом.
Дочери вышли замуж, привели в дом мужей, и зятья не захотели подчиниться старухе. Оттого хозяйство и не шло. Старуха теперь поняла причину: над их домом не было благословения Божия. Они не молились круглый год, кроме того случая, когда шли к причастию. По утрам, вставая, что-то каждый бормотал про себя, не думая при этом не о чём: так, говорили какие-то заученные слова, без всякого разумения и желания понять их. Какая это была молитва? Какое благодарение Бога за ниспосланное им? Можно ли было думать, что Бог благословил сердца таких людей, озарил их жизнь Своею благодатью? Все души были наглухо закрыты. Лучу Божьей милости некуда было и заглянуть.
Старуха понимала, что нужно обратиться к Богу, и она действительно обратилась к Нему от всего сердца. Она чувствовала что если кто-нибудь где-нибудь во всем мире нуждается в спасении, то это она. Поэтому она раскрыла свое сердце Христу, Сыну Божию, и ОН вошел в него.
В таком настроении, когда она сидела раз со своим мужем, она покаялась ему, что не была такой женой, какой бы должна была быть, и просила прощения. Она обещала, что, если Господь продолжит их жизнь, она будет усерднее служить Богу и своим домашним.
Ондрачик был смущен таким извинением жены. У него слёзы навернулись на глаза.
— Нам обоим надо просить прощение друг у друга, — сказал он, — ты, во всяком случае, была мне лучшей женой, чем я тебе мужем. И Мефодий правду говорил, когда сказал, что далее так жить нельзя. Как же тогда быть? Нужно старому сказать: «Стой!» и начинать по-новому. Мы ведь, на самом дела, жили вопреки воле Божией.
Я никому еще не говорил, а тебе скажу: когда я смотрю на нашего работника, как он живет, и вспоминаю, как я в молодости и до сих пор жил, мне делается стыдно. У нас в доме была и до него книга слова Божия, но мы никогда ее не читали. Да только теперь поняли это. Мы жили жуже глупой скотины. Скртина глупа: она только ес т, пьет и работает. Добра от нее для души мало, но зато она не вносит в жизнь людей и зла. Мы же, не только едим, спим и работаем, но мы к тому же и пьянствуем, всячески грязним душу, оскорбляем Бога, и скверним людей. И как живем сами, так же и воспитываем детей. Неудивительно, что они ушли от нас: чему доброму они могли научиться у нас?
Так мирно, по душам беседовали о Боге и жизни муж и жена впервые в жизни.
В тот же вечер Самко Петрач вел длинный разговор с Доркою, сидя у них в саду.
Самко сидел на скамье, которую Мефодий сделал для старой хозяйки, когда она была больна. Дорка стояла против него, прислонившись к дереву и слушала его рассказ про ласточек, про их возвращение домой. Самко добавил потом, что он тоже уже на доброй дороге, что он каждый день начинает и кончает молитвой и, что он боится только одного, как бы ему не нарушить повеления Бога. Дальше он рассказал девушке, как он научился у старого Давида считать и правильно писать, что отец собирается открыть ему торговлю, а для житья затевает ему новую постройку.
Дорка слушала с большим вниманием. Она с детства жалела Самко и позже часто думала, что будет с ним. Теперь она была от души рада, что у него дело идёт к лучшему. Раньше он не мог свободно ходить, а сейчас ходит довольно легко, особенно, если не торопится. В остальном он был славный парень.
Дорка от сестер Самко давно уже знала, что старый Петрач задумал для сына постройку, но чтобы доставить парню удовольствие поделиться радостью, она не показала и виду, что ей всё известно.
К Дорке и Самко подошёл Андрей, пастух Ондрачика. Он уже ранее слыхал от Самко чудную историю про ласточек, и теперь, когда Самко и девушка говорили об этом, они вместе стали рассуждать, как хорошо было бы, чтобы все они сходились на такие молитвенные собрания, как эти ласточки.
— Знаете что, — сказала Дорка, — если каждый день есть только кусочек, частичка «дороги домой», то мы должны соответствующим образом и начинать и проводить его! Ласточки весело щебетали и молились, пока пролетели по частям всю дорогу.
Вечером за ужином вся семья Ондрачика собралась вместе, и старик-хозяин после еды попросил Мефодия прочитать что-нибудь из Библии. Дорка радостно взглянула на Андрея, Андрей на неё, потом она на стариков, отца и мать, и в ее душе мелькнула мысль: « Кажется, и они собрались лететь вслед за ласточками».
Окружающий мир продолжал спать на ложе своей распущенности и греха, но семья Ондрачика и их соседи начинали понемногу пробуждаться. Дух Божий открыл им глаза и разумение Священного Писания. Они начали искать Бога и познавать себя и свои грехи. Всё чаще и больше думали они о Христе и по примеру ласточек готовились к путешествию домой.
Этой осенью во всей округе уродилось много слив. Их столько висело на деревьях, что ветки ломились под ними. Это навело старого Петрача на новую мысль.
— Знаешь, что я придумал? — сказал однажды после обеда старик Петрач сыну. — Я поеду в общинное правление и возьму там разрешение на производство сливовецы (водка из слив- людимый напиток словаков). Для этого прикупим слив и у других, благо они дешевы нынче. Я возьму патент, и ты сможешь торговать водкой. Если у тебя, кроме всего прочего, будет ещё и сливовица, народ охотнее станет ходить в твою лавочку.
Парня эти слова не обрадовали, но он ничего не сказал отцу. Он в глубокой задумчивости вышел из дому и отправился к Мефодию. Мефодий был на своем участке, перекапывал землю. Недалеко от него работали Подгайские.
— Добро пожаловать, Самко! По делу какому?
— Да, мне нужно тебе кое-что рассказать.
Друзья поздоровались, и Самко рассказал, что предложил ему отец.
У Мефодия нахмурились брови. Искра гнева, чего Самко никогдане видел у друга, сверкнула в его глазах.
— Это сатана придумал и подстказал твоему старику! Самко, чтобы ты сказал своему отцу, если бы он приказал тебе взять вот эту лопату и убить стоящего вон там соведа Мартына?
— Какая глупость! Отец никогда не прикажет ничего подобного, — сказал в испуге Самко, — да я и сам бы этого ни за что не сделал.
— А между тем ты это сделаешь, открой ты только свой кабак. Ты знаешь ведь, каким отчаянным пьяницей был Мартын Подгайский. Теперь он, по милости Божией, свернул на новую дорогу и оказался вместе с Божьими ласточками. Ты сам видишь, что он, кроме как в нашем или в вашем доме, нигде не бывает: он сам чцвствует, что он еще слаб бороться с искушениями. И можешь ли ты поручиться, что он удержится, если вы начнете по соседству торговлю водкой, и если запах водки будет бить ему в нос? Он будет приходить к вам, чтобы купить муки или соли, с твердым намерением не возвращаться более к старому. Но, ведь он будет приходить к вам, как овца в бойню на заклание. Твой отец будет предлагать ему выпить, ты станешь ему наливать, и он не откажется попробовать. Мартын окажется не в сотоянии противостать, и в первый день выпьет стаканчин, а на другой — уже два. Дальше — больше. Мартын будет пить, пить, пить, и станет снова пьяницей, хуже, чем прежде. Он опять обратится в дикого зверя. Божий свет в нем померкнет, и тело станет больным и слабым. Несчастный погибнет где-нибудь, как животное. И выйдет, что собралась было ласточка улететь к Нему и не удалось: погибла! Кто погубил? Кто был виноват? Ты, Самко, ты! И это случится не с одним Мартыном. Его совсем погубишь, а скольких ты натолкнешь на гибель? Подгайский ведь не родился пьяницей. Было время, когда он не пил и не знал вкуса водки, а потом этому научился. И где он научился?.. В нашем Градове последние годы, слава Богу, такой дьявольской школы- кабака не было. Так теперь ты хочешь послужить дьяволу — школу пьянства открыть. Стоило нам со старым Давидом из-за этого за тебя хлопотать, учить тебя уму-разуму! Научили — нечего сказать!
Самко в ужасе схватился за голову:
— Послушай, Мефодий, не говори так! Этого не будет. Я ни Мартыну и никому другому не буду наливать. Лучше пусть отсохнет моя рука, скорее я на себя наложу руки, чем сделаю то, о чём ты говорил сейчас.
Самко пошёл домой, а Мефодий снова взялся за лопату.
Дома его ждала неприятность. Старик-отец уже высчитал, какой будет доход и как сын пойдет в гору. От чего же у них в округе богатеют евреи, как ни от водки? И вдруг отказ. Сын ничего не хочет слышать. Скорее сдвинешь скалу, чем его. Отец был всбешен, Самко — бледен. Но о кабаке он и слышать не хотел.
Много злых слов наговорил ему отец, но он будто воды в рот набрал. Отец укорял его: что он нищем хочет быть? Он его кормит уже много лет, и более кормить не желает.
— Коли не хочешь меня слушать, иди хоть с сумой по миру! — сказал отец.
Слова отца потрясли Самко до глубины души. В эту минуту на шум вошла мать. Она стала уговаривать того и другого. Мужа, может быть, ей и удалось бы успокоить, но сына она не смогла уговорить: он сидел, как каменный. Тогда и она рассердилась на него.
Вслед за матерью подошли и обе сестры, а сними жених старшей дочери и его товарищ. Оба они были из другой деревни и пришли навестить Петрачей. Они поддержали старика в его намерении и смеялись над «глупостью Самко».
— Если Самко не хочет, — сказал будущий зять, — то возьмите вместо него меня, батюшка! Я это дело молодцом поставлю: оно у нас станет золотым дном. Откройте только вместе с питейной и мясную лавку, такой ведь у нас в деревне также нет, и увидите, как потекут к нам денежки. Я бы тоже вложил сюда сотню- другую гульденов. Вы ужержите их из приданого, что обещали дать за Евой. Тогда мы будем жить вместе, а Самко по-прежнему останется при своем плодовом саде.
Сначала этот разговор был просто шуткой и будущий зять только хотел подбить тестя, а потом, как это часто случается, его серьезно разобрала озота. Невесте тоже понравилось, что она может оставаться дома при матери и не надо идти к свекрови, а мать — да какая же мать не была бы счастлива удержать при себе дочь, даже замужнюю!
Поэтому глаза матери заблестели при одной мысли, что дочь не уйдет из дому. Был доволен и отец предложением будущего зятя. Имущество могло оставаться целым: его не надо было дробить и выделять часть его дочери. Так, к общему удовольствию всех, кроме Самко, дело тут же на месте и решили.
Будущий зять только для виду перед уходом спросил Самко:
— Ну, что же? Послушаешь ты отца? Или мне придется начинать дело?
— Я уже сказал, что скорее буду нищим, чем соглашусь на это дело, — проговорил Самко с сердечной болью в голосе. — Это правда, что я слаб на обе ноги, но я согласился бы скорее просить милостыню, чем кормиться от такого диавольского промысла. И я думаю, что и ты этого не начнешь: Всемогущий Бог этого не допустит. Господь расстроит ваши намерения и не даст им исполниться.
— Ну, это мы посмотри, милейший пророк! — засмеялся будущий владелец кабака и отправился с товарищем в свою деревню домой.
На другой день старик Петрач направился к Мефодию. Злоба Петрача на Самко утихла. Он понял, что обидел сына несправедливо, но ему хотелось отплатить тому, по чьей милости Самко упорствовал. Старик знал отвращение работника Ондрачика к выпивке, Мефодий убедил не пть не только Подгайского, но и самого Ондрачика, другого работника Андрея и Самко. Он пытался было отлучить от выпивки даже и самого Петрача, говоря, что это и вредно, и стыдно, и грешно.
Петрач не мог заснуть всю ночь. Он не хотел брать свое слово назад, что выгонит Самко из дому, если тот не исполнит его волю. Но, с другой стороны, удалить сына из родного дома — против этого восставала и гордость (что скажут люди!), и отцовское сердце.
Вчера в гневе, он не чувствовал, что у него есть родительское сердце, но сегодня оно напомнило о себе. Он с досадой думал, что всё было бы хорошо, если бы не этот Ондрачиков работник. Ну и задаст же он ему!
По дороге раздражение Петрача всё росло, и когда он пришел на участок Мефодия, и увидел как радостно работает то, кто выл виновником всей этой истории, он уже не мог сдержать себя.
— Что ты вбил моему сыну в голову? — начал он, едва поздоровавшись. — Какой-то бродяга, неизвестно откуда, будет в наших домах сеять раздоры! Какок тебе дело, что я хочу завести харчевню? И с какой стати ты подбиваешь моего сына на непослушание?
Старый еврей услыхав крик, пошёл поближе и стал снимательно смотреть на молодого христианина. Давиду давно уже хотелось увидеть, как будет вести себя Мефодий, когда к нему будут несправедливы. Теперь представился такой случай.
Еврей прекрасно знал, сколько добра сделал Мефодий этому человеку6 он научил его сына ситать и писать. Он привлек к обучению и старого авида, чтобы тот обучил Самко считать и вести торговые книги. Мефодий поступил с ним, как добрый сосед, и вот старик теперь расплачивается за это наличными. Слова ненавсити и отвращения одно за другим срывались с его уст.
Врей, как окаменелый, смотрел в лицо Мефодию, и тот стоял, как будто слова брани вовсе его не касались. Старого еврея охватил гнев. Он хотел бы, чтобы Мефодий бросился на бранителя и ругал его, страшно ругал. Но ничего подобного не случилось. Петрач взглянул Мефодию прямо в лицо. Глаза их встретились, и Петрач замолк.
— Так. Ты всё сказал, что тебе дьявол положил на язык? — спокойно, почти весело сказал парень. — По этому питейному делу он, дьявол, был у меня в долгу: я ему немало доставил огорчений и всё удивлялся, почему он так долго оставляет меня в покое. Я даже побаивался, не плохо ли я служуделу Христа. Теперь я спокоен.
Будем поэтому говорить о тебе. Всё, что сам дьявол навязал тебе на язык, ты выложил передо мной. О том речь оставим. Ты скажи теперь от себя, сосед Петрач: какую обиду я тебе причинил? Или что худого сделал я твоему сыну?
Еврей пришёл в восторг от такого ответа, он радостно потирал руки и в душе благословлял Мефодия. Подгайский же, давно бросив лопату, стоял подле, как оцепенелый. Он от изумления не знал, что ему думать о старом Петраче.
— Ну, так что же именно ты имеешь против меня? — снова спокойно повторил Мефодий.
Спокойный и беззлобный вопрос парня поставил старика в тупик. Однако он снова собрался с духом и хотел было начать опять браниться. Тогда он вспомнил, что его гневное объяснение оказалось слабым, и слова застряли у него в горле.
— Самко не хочет, — заключил он, оборачиваясь к старому Давиду. — Он боится, что если Подгайский начнёт ходить к нам, то может опять стать таким, как прежде. Как будто, открой только питейную лавку, и люди сейчас же сделаются пьяницами и не смогут выпивать умеренно. Главное же, Подгайскому можно и не ходить к нам. Да он и не посмеет — я не буду его пускать.
Последние слова Петрач сказал с явным презрением, что больно задело бедного Подгайского.
— Будь спокоен, Петрач, — сказал Мартын, сделав шаг к нему, — я и без твоего запрета не войду в твой дом, где ты задумал устроить чёртову ловушку, чтобы завлекать людей и сосать из них кровь. Если бы ты сам стал меня приглашать, то и тогда я не переступил бы твой порог. Но никогда, заметь это, никогда я не забуду твоего сына за то, что он пожалел меня и подобных мне и не захотел нашей окончательной гибели. Где бы он ни был, куда бы он ни пошёл, я всюду ему вслед буду посылать благословение!
Голос Подгайского оборвался, и он зарыдал. Он плакал от горькой обиды, что его можно так презирать: всякий мог выгонять его, закрывать перед ним двери. Петрач смотрел на плачущего и стоял, как в воду опущенный.
— Что же, сосед? — сказала мать Подгайского. — По-вашему, это большая беда, что у вас уродился такой чудный сын? И вам, должно быть, кажется большой несправедливостью, что Мефодий научил вашего сына видеть нехорошее дело в возможности вконец погубить людей. У меня один только сын, и он был моей радостью, пока не познакомился с питейными домами.
Вы видели, какой крест это был для меня, вы сами, а если не вы, так ваша жена, не раз защищали и скрывали меня от него. И теперь, когда милостивый Господь пожалел моего Мартына, послал ему доброго человека, который спас его, вы этого человека браните и всячески поносите!
Посмотрите на моего сына, дослушайте его стоны, и если у вас в груди камень вместо сердца, то открывайте ваш кабак.
Старуха затем подошла к сыну и сказала:
— Не плачь, мой дорогой. Господь тебе поможет! Ты ещё не старик, и у тебя ещё не всё потеряно, лишь бы нам не прогневить Бога. Не плачь, вставай, пойдём работать!
Мартын повиновался, встал и взялся за лопату. Мефодий также принялся за работу и стал выбрасывать большие куски земли.
Что оставалось делать Петрачу? Он сознавал, что то, что он собирался делать, было скверно, и что эти люди поделом презирали его, но он не хотел уступать. Он отправился в общинное правление просить разрешения на винокурню. Разрешения ему не дали.
«Это ничего, — подумал он, — я войду с кем-нибудь в товарищество и будем вместе гнать вино».
Товарищ скоро был найден, и они открыли винокурню. Сколько чудных слив, которые Господь создал для пищи людям, пошло в котёл на яд, чтобы человек мог этим ядом дурманить себя и своих ближних.
Страшное дело! Чтобы добыть немного отравы для мышей, которые губят всё в доме, нужно получить разрешение полиции и врача, а чтобы поить отравой людей, для этого достаточно взять патент на производство и продажу водки.