детская писательница

Глава 17

Что лучше удачного сюрприза? В субботу вечером неожиданно приехал домой студент Михаил Ужеров, чтобы провести с семьей пасхальные каникулы. Целый год его не было дома, и никто, кроме отца, с ним в это время не виделся. Поэтому родные не могли наглядеться на него. Как он вырос и возмужал! Какие манеры у него появились, совсем горожанином стал! На каком прекрасном словацком языке он говорит! Однако не только семья, а и он сам не переставал удивляться переменам в родном доме, происшедшим за время его отсутствия.
— Вы все будто помолодели, — сказал он матери. — Каким статным парнем стал наш Степан! Жаль было бы, если бы он в этой деревне совершенно опростился. Он такой интеллигентный, такой понятливый!
— Ах, только оставь его в покое, — сказала мать, приглаживая кудри сына. — Степану хорошо дома, и если Господь захочет, то пошлет его в другое место, Ему виднее, где Степану лучше.
«Ты смотри, — подумал студент, — как мать говорит!» Ему также очень понравилось, что озорник Илья, с которым он раньше часто ссорился, теперь так ладно жил со своей молодой красивой женой.
— Теперь ты уже не смеешься над моим желанием стать пастором? — спросил он кузена.
— Сегодня я этому даже рад, — ответил Илья. — Только желаю, Михаил, чтобы ты стал пастором не раньше, чем приобретешь все необходимое для этого. Быть настоящим душепопечителем — дело непростое.
— Ты думаешь, что нас выпустят быстрее, чем мы закончим учебу? — озабоченно спросил будущий богослов.
— Кто знает… Нашего пастора ведь выпустили как окончившего, а главного у него еще не было.
— Вот как? Разве вы своим пастором не довольны? Вы же его единогласно избрали.
— Мы свалили крайнее дерево, чтобы не забираться в лес. Но я ничего против него не имею; ты не дал мне досказать!
— Итак?
— То, чем он сегодня с нами делится, ему дали не ваши профессора, это он нашел в нашей деревне. Но надеюсь, ты его навестишь и сам убедишься в этом.
— О, это любопытно! Ты говоришь так загадочно. Лучше скажи-ка, как твоя семейная жизнь?
— Если ты когда-нибудь будешь так любить и будешь таким любимым, как я, ты сам узнаешь, какое это счастье. А пока ты только зеленый студент, которому еще долго придется корпеть над книжками.
Михаил чуть не рассердился на Илью, но какой толк в этом?
Он знал, что Илью это мало тронуло бы. Мать, бабушка — все в доме носили гостя на руках. Он почувствовал то чудное очарование, которого нигде в мире не найти, — очарование семьи. Но еще до конца каникул он почувствовал также, что дома была атмосфера какой-то небывалой «двойной» весны. Хотя он ни с кем об этом не говорил, ему подчас казалось, что Бог над Зоровце произнес Свое: «Се, творю все новое»1. Это новое было в церкви, в доме пастора, в школе, в домах земляков. Михаил пошел проведать учителя Галя, с которым познакомился в прошлом году. Он встретил его, когда тот шел в дом пастора, и Галь пригласил его с собой. Михаил удивился, как сердечно, по-братски общались учитель с пастором.
Ведь раньше отношения между ними были довольно прохладными.
Учитель, знавший от Ужеровых, что Михаил в студенческом хоре пел тенором, попросил его помочь ему, так как он с молодежью в воскресенье в заключение богослужения хотел спеть песню в четыре голоса. Конечно, Михаил согласился! Итак, уже в тот же вечер он оказался в кругу молодых людей. Это была совершенно новая молодежь, и пела она совершенно новую, по словам и мелодии чисто словацкую, песню, сильно затронувшую сердце студента:
О смерть! Где, скажи, твое жало?
О ад! Где победа твоя?
В воскресшем Христе засияло
Нам вечное солнце бытья.

Христос воскрес, чтоб грех угас;
Чтоб в людях мог Дух Божий жить.
Христос воскрес, Христос воскрес,
Чтоб мертвых нас из гроба
К жизни возвратить…
Невольно он подумал, что гроб здесь, в Зоровце, действительно открылся и покоившийся в нем до сих пор Христос действительно воскрес и живет среди его односельчан.
Михаил, как и все, попал под обаяние Аннушки. Так как у него была, как говорят, «поэтическая струна», он начал воспевать зачарованную словацкую принцессу. Всякую ее просьбу он исполнил бы! Он был счастлив, что мог называть ее «Аннушка» и на «ты» и что она ему так приветливо говорила: «Миша, приходи к нам!» Он хорошо играл на фисгармонии и на органе. Восхищение Аннушки льстило ему, и он с удовольствием показал этой способной ученице все, что знал сам. Он научил ее записывать ноты, и сам записал ей многие песни, исполненные ею. Правда, Аннушка совершенно не отвечала на его ухаживания, зато она с радостью научила его своим тренчинским песням, которые он стал играть на скрипке учителя, потому что на фисгармонии исполнить их было невозможно. А на скрипке они звучали, как сдержанный плач и шум Вага…
На Пасху получился настоящий праздник. В Зоровце в каждом доме были гости, так как все прихожане остались на послеобеденное богослужение.
В понедельник учитель объявил, что гимнастическое общество из-за малолюдности и отсутствия у молодежи интереса к занятиям распускается.
Обо всем этом Михаил потом вспоминал с удовольствием, но больше всего ему запомнилось то, что произошло во вторник после Пасхи. Однако прежде следует поговорить еще о событиях в субботу.
Между прочим, надо сказать, что мать пастора, чтобы показать сыну, какова Пасха без традиционной выпечки, в субботу осталась лежать в постели. Ей и в самом деле немного нездоровилось, но, когда Август утром, вместо того чтобы проявить о ней заботу и посокру-шаться о том, что дома хоть шаром покати, стал уговаривать ее спокойно полежать и не хлопотать, потому что Господь поможет и Сам все устроит наилучшим образом, она огорчилась еще больше. «Посмотрю, — бурчала она в подушки, — как Он вам поможет, если я не встану!» Когда же она под вечер вышла из комнаты, чтобы дать прислуге возможность сделать уборку, и заглянула в кладовую, то, ошеломленная, застыла на месте. Прислуга ей восторженно сообщила, что жена церковного сторожа шепнула женщинам о болезни матери пастора, и вот соседки наварили и напекли всякой всячины и принесли в их дом. Жена учителя Ольга сварила суп и сделала жаркое из индюшатины. Теперь и пастор мог пригласить гостей: праздничный стол ломился от еды.
Поняв, что болеть бесполезно, мать пастора поднялась с постели и стала приветливо принимать и угощать гостей сына.
Торжественный звон колоколов возвестил конец «тихой субботы».
С благоговением слушал его и Матьяс Янковский, сидя на том памятном ему местечке на берегу Вага. Но ведь он уже давно знал, что голубые волны Вага никогда не смыкались над головой его дорогой Марийки, так почему же он там сидел?
Он искал одиночества, тишины, чтобы углубиться в истину великого слова «Воскресение»! Его душа была спокойна от уверенности, что ушедшие к Господу возвратятся, как воскрес Иисус Христос, что они уже и теперь живут в блаженстве и что мы последуем за ними. «Мы с ней увидимся! — размышлял он. — Она меня встретит и вечно будет моей!» Матьяс повернулся от внезапного всплеска воды. Причалил плот. Заходящее солнце освещало сплавщиков. Будто их призвал звон колоколов. Один из сплавщиков, направлявший плот к берегу, был уже немолодым, седым; другой, высокий, в — тренчинском костюме, казался лет сорока с не- большим. Янковский не успел опомниться от их внезапного появления, как тот, что помоложе, был уже на берегу и привязывал плот канатом к стволу дерева. Когда он выпрямился, они уже стояли лицом к лицу и пристально смотрели друг на друга. Вдруг сплавщик поклонился:
— Добрый вечер. Вы не Матьяс Янковский?
— Да. С кем имею честь?
— Я Иштван Уличный.
И сплавщик вдруг оказался в крепких объятиях Янковского.
— Значит, ты жив и пришел? О, сколько я об этом молился!
— Ты, Матьяс?
— Разве я не твой должник? Разве не ты исполнил самое большое желание моей дорогой Марийки? Ты ее увез домой, где она спокойно могла умереть, так как на земле жить ей было не под силу, потому что судьба слишком сурово обошлась с ней. Да воздаст Господь тебе за твою доброту. Но почему ты сегодня здесь?
— Я тебе все скажу, Матьяс, только сначала отпущу дядю Марка.
Минут через пять Матьяс с Уличным шли к деревне, а старик, с которым Уличный расплатился и ласково простился, отправился в соседнее селение.
— В Америке я лишился на время работы, поэтому вернулся на родину. Мне так хотелось увидеть ее свободной! Слава Богу, что многое изменилось к лучшему. Но так как за эти годы умерли все мои родные, я почувствовал себя здесь еще более чужим, чем в Америке, и хочу по возможности скорее уехать обратно. Я посетил могилу Марийки Скале, и на мельнице мне кое-что рассказали. Однако мне захотелось узнать все от тебя, Матьяс, и увидеть дочь Марийки. Поэтому я приехал, чтобы провести праздники с вами, если примете, конечно. Мне так хотелось прокатиться на плоту, я взял дядю Марка с собой, у которого здесь замужняя дочь, и мы поплыли. Теперь прошу тебя, прими меня и дай мне возможность провести эти дни с тобой и с Аннушкой.
— Мы очень рады принять тебя, Иштван. Заходи в мой дом, как в свой.
Так у Янковских появился нежданный гость, за которым Аннушка очень старательно ухаживала, а он в это время с нее глаз не сводил. Это была не Марийка, и все же сразу было видно, что она ее дочь. Если она была и не так красива, то привлекала большим обаянием. Ей удалось уговорить Уличного съездить в К. лишь за вещами, вернуться и остаться у них, пока тоска по Америке его не одолеет. Они рассказали ему все, что он хотел знать, и дали ему почитать даже письма от Марийки и матушки Скале. От Сусанны Ужеровой он узнал еще кое-какие подробности. О себе он сообщил, что в Америке нажил небольшое состояние и что живет один, так как другой Марийки не встретил.
Во вторник Михаил Ужеров благодаря ему пережил незабываемый день. Иштван Уличный пригласил всех соседей Янковских поплыть с ним на плоту на мельницу Аннушки. Из Ужеровых, кроме бабушки и отца, поехали все, присоединились также Рашовы, которые знали Уличного еще по жизни в Америке. К общей радости, с ними отправились также и пастор с учителем. Во вторник до самого обеда готовились к поездке. Нужно было найти брезент для палатки, котел, потому что Аннушке очень хотелось, чтобы поездка получилась такой, какой была та, когда матушка ее поехала домой. Дядя Иштван позаботился обо всем, даже о баранине на гуляш. Рашовы принесли казан. Захватили с собой дрова и одеяла, потому что ночи были прохладные. Аннушка пригласила братьев Боротовых, Степана, Мартына и Сусанку Ключ. Она бы всю молодежь взяла с собой, если бы можно было. Во вторник после обеда плот отчалил, и собравшиеся на нем запели веселую песню. Они обещали дяде Уличному как плату за проезд петь тренчинские песни, и вскоре на Ваге зазвучали народные песни, одна за другой: «Знал бы я, где смертушка моя…», «Сердцу милая моя…», «Солнце село за малиновым кустом…», «Нива зеленеет, скоро уж созреет, но жницы моей нет…» По желанию пастора Уличный стал рассказывать о пережитом, особенно о том, как он в тропических джунглях заводил ферму. Он описал жизнь за океаном; воспоминания, одушевленные живой фантазией, помогли ему повести своих слушателей по стойбищам индейцев.
Спутники вскоре заметили, что перед ними был словак, который основательно воспользовался американской свободой и возможностями образования. Он признался, что свой крестьянский костюм унаследовал от отца и что он его надел, потому что хотел здесь ощутить себя настоящим словаком. С тех пор как Иштван стал носить этот костюм, он действительно почувствовал, что вернулся на родину.
Вскоре был готов ужин. За ужином состоялась очень интересная беседа. После ужина на плоту зазвучали прекрасные духовные песни, и вся обстановка чем-то напоминала Геннисарет-ское озеро: может быть, пышной зеленью и цветами, чарующими взоры; может быть, мирным, как во времена апостолов, ландшафтом…
Пастор сидел на складном стуле с Библией на коленях; остальные сидели, лежали или стояли вокруг него. Ваг тихо шумел под легкими ударами весел, которыми Илья Ужеров и Мартын Ключ держали плот в верном направлении. На долину Вага опускались сумерки, на небе засияла вечерняя звезда. Исчезла нежно-розовая заря, и вдруг из-за горы появилась полная луна, заливая всю землю серебряным светом.
Прочитав соответствующий текст, пастор Моргач стал говорить о третьем явлении Сына Божьего своим ученикам. Он описывал красоту Геннисаретского озера, ночь, проведенную рыбаками в бесплодных усилиях, рассказывал о Христе, Который наблюдал за Своими учениками, хотя они Его не узнавали; слушатели представили себе, как Он на берегу развел огонь, чтобы приготовить пищу для усталых рыбаков, и как они потом, после богатого улова, пировали, а Он, глядя на них, радовался, что дал им наглядный урок о Слове: «Се, Я с вами во все дни». «И с нами Он также будет, — закончил пастор, — ибо «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же». Он нас не оставит. Он с нами в труде, в борьбе и в страданиях, в радости и в скорби, а также в долине смертной тени, во всякое время».
Молодой пастор, никогда еще не использовавший в своих проповедях ни единого стишка, стал прямо-таки поэтом. И неудивительно! Все вокруг него было исполнено чудесной, святой поэзии. Михаил Ужеров не мог оторвать глаз от своих друзей. Он вспомнил слова своего брата о пасторе: «То, что он сегодня имеет, ему дали не ваши профессора». Верно сказал Илья: эту веру, эту уверенность в том, что Иисус Христос действительно воскрес и что Он, хотя и невидимый, живет со Своими последователями, профессора дать не могли. После молитвы в наступившей тишине девушки с Дорой начали петь, и душа студента поднялась ввысь, к Его и к нашему Отцу.
Я знаю, жив Воскресший чудно,
К Его ногам враги падут.
Я знаю, жизнь дает Он людям,
В Его руке и власть и суд.
Песня звучала сначала тихо, а потом со всей силой истины, несясь над Вагом и ввысь, к горам.
По просьбе Ужеровых Янковский через некоторое время в свободной беседе рассказал о своей последней Пасхе в России и последовавшем за ней духовном пробуждении. Он говорил в свойственной ему захватывающей манере так, что слушавшие его, как дети, едва могли дождаться конца истории.
— Как мы отстали от этих русских! — вздохнул учитель Галь.
— Ведь мы еще духовные дети, — утешал пастор, — а они были уже отцами и молодыми (людьми во Христе!
— Господь и нас не оставит, — добавил Янковский.
Между тем опускалась ночь; мужчины стали готовить ночлег для себя и натягивать палатку для женщин. Учитывая недавнюю болезнь пастора, Янковский укрыл его своей теплой русской шубой. Для себя он, чтобы успокоить Аннушку, взял с собой еще один полушубок.
Через час на плоту все выглядело иначе. Теперь это был освещенный луной и отсветом огня лагерь, в котором все спали, кроме сменявших друг друга сплавщиков. В палатке за занавесом спали женщины и девушки. Они, как и мужчины снаружи, накрыли свою сенную подстилку простынями и укрылись теплыми одеялами, так как ночи были еще холодными. Но утром, когда Рашова разливала по кружкам горячее молоко, никто не жаловался на плохой сон.
Аннушка проснулась раньше своих подруг. Ей подумалось, что пути Господни в самом деле неисповедимы: она, дочь Марийки, теперь плыла по Вагу, как когда-то однажды ее мать. Ей захотелось посмотреть на звезды, поэтому она быстро поднялась, оделась потеплее и вышла из палатки. Некоторое время она оглядывала освещенную луной и огнем сказочную картину. Кроме двух гребцов, облокотившихся на свои весла, все спали. Лишь у огня на стуле сидел, задумчиво глядя на пламя, Иштван Уличный. Аннушке хотелось узнать, спит ли ее отец, но она не решилась ходить между спящими мужчинами, так как не знала, где он лежит. Тут она вспомнила, что человек, сидящий у огня, был лучшим другом ее матери: Иштван прожил рядом с ней все детство и молодость, и от него она, конечно, могла бы узнать многое, чего ни-кто другой не мог ей рассказать. Девушка тихо подошла ко второму складному стульчику, на котором раньше, наверное, кто-то сидел. Мужчина очнулся от своих раздумий, когда девичья рука осторожно коснулась его.
— Аннушка, ты не спишь?
— Я уже выспалась, дядя Иштван. Если вы не хотите спать, может быть, расскажете мне немного о моей маме? Моя приемная мать ничего мне не говорила и уже никогда не скажет, а отца я просить об этом не могу.
Девушка печально опустила голову.
Уличный ее нежно погладил.
— Не горюй! Я охотно расскажу тебе о Марийке, потому что с тех пор, как я здесь, я днем и ночью думаю о ней.
— Наверное, вы и теперь вспомнили о том, первом, и последнем, путешествии с нею?
— Верно, я все это как будто снова увидел перед собой, но узнал и еще многое другое: Матьяс разрешил мне списать ее письмо. У меня оно здесь, с собой, и из него видно, что она ушла к Спасителю; я рад, что свое обещание тоже сдержал, хотя и не так, как она того хотела.
Лишь здесь, послушав в воскресенье и в понедельник проповедь пастора, а сегодня — рассказ твоего отца о тех русских, я понял, что я далеко еще не христианин, а лишь европейский номинальный христианин, как это называется в Америке. Дитя мое, принадлежишь ли ты Христу?
— Да, дядя!
— Я это сразу увидел и почувствовал.
— Вы разве не читали Новый Завет, как вы обещали матушке?
— Читал. В Америке я тоже был членом словацкой общины; но так как я с детства вел себя прилично и всегда старался оставаться в мире незапятнанным, мне для покаяния недоставало признания моей вины, которое было у тех русских и у Марийки. Когда я в ее письме в третий раз прочитал описание ее возрождения, я наконец осознал, что я грешный человек, и с тех пор я это понимаю все больше. Однако ты хочешь узнать что-нибудь из нашего детства; так я тебе расскажу.
Постепенно догорал огонь, луна скрылась за горами, звезды угасли на небосклоне, и вот уже начала заниматься утренняя заря, предвестник нового дня. Мужчина и молодая девушка этого не замечали. Он всей душой окунулся в чудные воспоминания, а Аннушка жадно внимала ему. Иштван открыл перед ней дверь зачарованного царства и не догадывался, что срывал волшебный занавес, который скрывал от нее этот мир.
— Я любил ее больше самого себя и не знал, что она предназначена не для меня, — закончил он печально. — Затем пришел молодой красавец и завладел ее сердцем. Для меня она осталась лишь любимой сестрой, ему же подарила свою любовь. С горькой радостью я увидел ее в венце невесты, и я же был дружкой на их свадьбе.
Мне Скале, конечно, не отдали бы ее. Во-первых, я был только на год старше ее, во-вторых, считался бедняком. На Янковского я не обижался, потому что Марийка его очень любила. Лишь когда мы ее в тот раз нашли у Вага и в таком ужасном состоянии привезли домой, я был в отчаянии, так как тогда душа моя застонала от боли. Хорошо, что я сегодня все знаю о происшедшем, так что могу твоего отца уважать и жалеть. Какая ему польза была оттого, что он произошел из богатой семьи, когда собственная мать причинила ему такое горе? Моя семья была бедной, но доброй, царство небесное моим родителям. Приехав с такой скорбью в Америку, я должен был в чем-то найти утешение. Погоня за долларом меня не прельщала. Но так как в пути, а потом и там, за океаном, мне глупому неопытному словаку довелось много страдать, я предпочитал сначала несложную работу за небольшую плату, но искал ее там, где было много людей, чтобы поскорее научиться говорить по-английски. Как только я овладел языком, передо мной открылся весь мир. Там есть вечерние школы, и я учился, так как дома в школьные годы достиг немногого. Американцы презирали переселенцев, особенно словаков, считали их пьяницами, невеждами и невежами; поэтому я решил жить так, чтобы они увидели хотя бы одного приличного словака. Я стал искать единомышленников и нашел ту общину верующих, о которой уже упоминал, и, как порядочного, приличного человека, любящего Слово Божье, меня скоро приняли в ее члены. Таким образом, я остановился на половине пути.
— Но вы ведь не хотите оставаться на полпути? — озабоченно перебила его Аннушка.
— Нет, дитя мое, не хочу. Но мы с тобой заговорились, смотри, остальные просыпаются, наступает день.
«Если Иштван Уличный на полпути, то где же я? — подумал студент, лежавший у костра, но притворившийся спящим, чтобы спокойно смотреть на освещенные огнем лица и слушать их разговор. — Европейский номинальный христианин? Оригинальное выражение! Иными словами, не имеющий Христа! Он на полпути остановиться не хочет. А я?! Если меня сравнить с ними, особенно с Моргачом, то я вообще еще на этот путь не ступил. Зачем я тогда изучаю богословие? Да и богословие ли то, чем мы забиваем свои головы? Божья наука? Да мы едва ли отличаемся от буддистских и конфуцианских студентов. Они учатся, чтобы остаться в высшей касте, и мы тоже. «Дайте спасти себя Христом, — сказал мне Моргач вчера, — ибо, став пастором, первой вашей обязанностью будет спасение душ». Такие мысли занимали парня.
Между тем Уличный сменил Мартына, а дядя Марк взял весло из рук Степана Ужерова, который недавно сменил Илью. «Вы ночью долго гребли, — сказал он, — отдохните». И теперь Степан, скрестив руки на груди, стоял на другом конце плота, предавшись размышлениям, которые были прерваны проснувшимися спутниками. Вдруг кто-то сказал:
— Доброе утро, Степан!
— Ах, Аннушка! — он радостно протянул девушке обе руки.
— Хорошая была ночь, не так ли?
— Чудная. Мне и весла отдавать не хотелось. Всплески воды у моих ног наполняли мое сердце радостью, особенно потому, что ты, Аннушка, спала там в палатке; и мне показалось, что я помогаю волнам Вага нести тебя на родину. Всю жизнь я бы тебя так носил! А потом у меня появились такие хорошие святые мысли о том, что Господь здесь, с нами, и меня окрылило сознание, что я везу Его, как когда-то Иоанн или Андрей на озере Тивериадском. Жизнь с Ним чудесна! Когда меня сменили, я лег у ног твоего отца, и мне приснился дивный сон.
Степан умолк.
— Ты мне его не хочешь рассказать? — проникновенно попросила девушка.
— Если бы я не был таким бедным, я бы тебе его сейчас рассказал.
Но у того сна не было конца…
— Ты беден? Веришь, что Иисус Христос с нами, что ты Его везешь с нами, и говоришь о бедности?
— Верно, — ответил он, смешавшись. — Но посмотри, Аннушка, как быстро ночь уходит и наступает новый день! Ты уже выучила песню, которую нам прислал господин X. ?
— Да, конечно!
— Я тоже. Давай споем ее, она так кстати сейчас! Остальные охотно послушают и скажут свое «Аминь». Отойдем немного от края, чтобы ты не потеряла равновесия, если плот вдруг повернет.
Парень крепко взял девушку за руку, и над Вагом зазвучали молодые голоса:
Утром, когда встает рассвет,
Боже, Тебе пою
За благодать Твою ко мне
И за любовь Твою.

Припев: Славу Тебе пою
За благодать и любовь Твою,
Силы дай мне всегда
Прославлять Тебя.

В радости дай воспеть Тебе,
В скорби — не унывать
И о Твоей святой любви
Людям всем рассказать.

В жизни моей Тебя хвалить —
Пусть будет цель моя.
Чтоб чудеса Ты мог творить
В сердце моем всегда.

Когда приходит день к концу,
Звезды с небес блестят,
К Богу с молитвой прихожу,
Чтобы опять сказать:

Припев: Милости полон Ты,
Милости и любви!
И хочу я всегда
Прославлять Тебя.
Месяц скрылся за горами. Словно невидимая рука раздвинула облака, и в просвете засияла алая заря. Где-то в долине зазвонили колокола. Звезды погасли, лишь утренняя звезда ждала восхода солнца. Клубившийся в горах туман уходил в ущелья. В святой тишине все ждало начала нового дня. На плоту люди молча слушали новую песню.
— Брат Янковский, помолитесь с нами! — попросил пастор. И была вознесена к Господу такая молитва, что душа Иштвана Уличного обрела мир с Богом. Господь постучался также в двери сердца и Михаила Ужерова.
Еще долго эти люди вспоминали потом, как они плыли к мельнице Аннушки. Домой они ехали поездом. Уличного с ними не было, так как он решил остаться в своей родной Словакии и ему предстояло много дел в связи с этим. Ему нужно было также прикупить еще крестьянской одежды: уж очень неловко было ему среди своих односельчан щеголять в американских костюмах. Дома всех путешественников ждала работа, а Степана Ужерова — нежданное письмо. Прочел он его лишь вечером, когда остался один. Бывший его хозяин писал ему, что Ида зимой вышла замуж, сделав блестящий выбор, так что не зря она побывала в Словакии. В Тренчин-Теплице Ида познакомилась с одним отдыхающим, который с ними потом уехал обратно в Прагу. Это господин М., сын богатого крестьянина, он имеет юридическое образование и старается получить мандат депутата. «Наш Отто — счас тливчик, — писал господин Найберт, — он цели своей обязательно добьется, и наша Ида со временем еще станет женой сенатора. Я знаю, что мы этим и Вам обязаны, дорогой господин Ужеров, так как Вы нашу дочку вразумили. Она была слишком увлечена Вами и потом очень злилась на Вас за холодный прием в Вашем доме. Теперь она сама рада, что именно так все получилось. Как бы она там с Вами жила, и что бы Вы с ней делали в деревне?! Даже если бы Вы устроились на службу, она была бы для Вас неподходящей парой. Вам нужна жена, понимающая толк в хозяйстве, птице и кухне, женщина с которой Вы могли бы вместе вести хозяйство. Для доказательства своей дружбы я порекомендовал Вас на должность машиниста. У Вас будет хорошее жалованье, бесплатная квартира с садиком, недалеко от Праги, в К. Поступить на службу можете сразу после Пасхи. Даю Вам два дня на раздумье. Жена моя передает Вам сердечный привет. Ида со своим мужем в свадебном путешествии».
Примерно такого содержания было письмо, которое Степан Ужеров читал с опущенной головой. Жалел ли он о неудавшейся блестящей партии? Нет, он не жалел, а радовался, что Ида нашла то, что ей нужно было, и мысленно желал ей счастья. Задумался он над предложением ее отца. Стать самостоятельным машинистом было его юношеской мечтой. Его согревала также мысль о хорошей оплате и о бесплатном жилье. В таком случае он мог бы и жениться. Но на всем белом свете была лишь одна, которую он хотел бы ввести в свой дом, но не из-за кухни или птицы, как писал господин Най-берт, — та, которую он видел во сне в венце невесты входившей в дом Ужеровых. Но она — дочь состоятельного Янковского и наследница Скале, а он? Различие между ними было таким же, как между ним и Идой. Хотя у него и было ремесло в руках и он мог зарабатывать на жизнь, были женихи и побогаче его! Если же согласиться на предложенное ему место и принять во внимание, что и его крестьянское хозяйство будет давать доход, равный его годовому заработку, то он, наверное, мог бы добиваться ее руки! Парень уже не в состоянии был ни помолиться, ни почитать Слово Божье; он словно был оглушен и с нетерпением ждал утра. Сразу же за завтраком Степан прочитал письмо своим родным и пояснил им все выгоды предложения г. Найберта. Они удивлялись письму и радовались за парня; только бабушка похвалила, что ему дали два дня на раздумье, потому что такой шаг нельзя делать опрометчиво. Михаил радовался, что Степан не «омужи-чится» в деревне. Он предложил никому ничего не говорить, пока Степан не придет к определенному решению. Доры уже не было в комнате, когда он это сказал. Она ушла за водой, у колодца встретилась с Аннушкой и тотчас же сообщила ей эту важную новость.
— Степан уедет? Он уже не будет жить дома?
Сердце девушки так странно защемило! К тому же день сегодня выдался такой пасмурный, что Аннушке вспомнилась песня: Где же красно солнце скрылось, Что вчера светило мне?
Задумавшись, она поднялась вверх до самого колодца. Почему-то ей казалось, что она не переживет, если Степан уедет навсегда. Если это дело было от Господа, если Он звал его туда, ей следовало бы только радоваться, что он получил такое хорошее место. Недавно отец ее сказал: «Не всегда мы все будем вместе. Божья земля везде; повсюду ждут нас души, которых нам нужно искать, чтобы принести им свет. Каждому из детей Своих Бог определил место, где мы словом и жизнью своими должны светить, чтобы помочь людям выйти из царства тьмы». Если место Степана там, в городе, если ему там определено спасать души, разве она может ему в этом помешать? Но им вместе больше уже никогда не кататься на плоту? И кто знает, какая там местность? Вряд ли там так хорошо, как здесь. Ему там, среди чужих людей, наверное, будет тоскливо. Как он может оставить свою добрую дружную семью?! Хоть бы кто-нибудь с ним туда пошел! Но у него нет ни матери, ни сест- ры, как и у нее! Однако у нее ведь есть отец, ее родная душа… Девушка опустила сложенные руки на колени. Ах, почему она вместе с Уже-ровыми не может радоваться этому известию? Почему ей даже плакать захотелось? Нет, плакать она не станет; надо скорее идти домой, там у нее сегодня столько работы! Она уже собралась подняться со скалы, как ее окликнули:
— Аннушка! Я все-таки тебя нашел! Как хорошо! — воскликнул Степан, светившийся от радости!
Как бы ей хотелось радоваться вместе с ним! Она уступила ему место на скамье, рядом с собою.
— Как я рад, что мы здесь встретились, — начал он, задержав ее руку в своей. — Я должен принять решение в одном важном деле, но не могу этого сделать, не спросив тебя кое о чем.
Она приветливо улыбалась.
— Когда мой приемный отец спросил меня в прошлом году, люблю ли я Иду, я мог лишь сказать, что она мне нравится. Тогда я еще не знал, что такое любить. Это значит день и ночь тос-ковать по одной-единственной, думать о ней и быть счастливым там, где она. Сегодня я это уже знаю, потому что я, Аннушка, тебя так люблю!
Она по-детски удивленно открыла глаза:
— Ты меня любишь? И ты так счастлив, несмотря на то, что мы должны расстаться и, может быть, никогда больше не увидимся?
— А ты думаешь, Аннушка, что я ушел бы без тебя? Теперь я могу тебе сказать, что мне там, на плоту, приснилось: я видел невесту в венце, входившую в наш двор. И это была ты, Аннушка! Когда я протянул к тебе руки, то, к сожалению, проснулся. Я бы никогда не посмел к тебе посвататься, если бы не знал, что смогу обеспечить нам безбедную жизнь — ведь ты сегодня самая богатая невеста в Зоров-це! А так я могу пойти к твоему отцу и, если ты разрешишь, попросить твоей руки. Скажи, Аннушка, ты любишь меня? Ты пойдешь со мной? Позволишь ли ты, чтобы эти руки понесли тебя по жизни, как там на плоту, когда они держали весла, помогая волнам нести тебя?
В двух молодых сердцах расцвела любовь. Аннушка поняла теперь, почему она не могла радоваться отъезду Степана. И все же, когда Степан с мольбой протянул ей обе руки, она не сразу подала свою руку, ибо… «Отец!» — про-звучало вдруг в ее сердце, и Аннушка вспомнила, как написала ему мать: «Она тебя утешит!» Могла ли она дать Степану руку, уйти с ним далеко и оставить отца одного? Как она потом посмотрит в глаза матери, когда встретит ее там, у Господа? Но как ей удержаться, когда глаза любимого так смотрят на нее? Как его отпустить одного?
— Почему ты молчишь, Аннушка? — воскликнул Степан испуганно.
— Разве ты меня не любишь?
— Я тебя очень люблю, Степа. Я пошла бы с тобой на край света, но не могу.
— Ты не можешь? Почему же? — добивался он, ликуя и одновременно страшась отказа.
— Мой отец так долго был один. Его родная мать причинила ему столько зла! И матушка моя, того не желая, принесла ему много печали. Когда она умирала, то мне завещала утешить его. Хотя не так уж много времени мы с ним вместе, но он сильно привязался ко мне. К тому же он нездоров. Мне постоянно нужно смотреть за ним и отвлекать его от тяжелых мыслей, иначе его измученное сердце не вынесет страданий. Как бы он жил, если бы я ушла и оставила его одного ? Он нас обоих любит — меня и тебя. Я тоже тебя очень люблю и не знаю, как мне жить, если ты уйдешь. Но и уйти с тобой я не могу, потому что я день и ночь буду думать о том, как одинок мой отец. И что об этом скажет моя мать там, на небе? Как ты думаешь, Степа, могу ли я от него уйти? — спросила его Аннушка.
Опустив голову, Степан молчал. Затем он ответил печально:
— Плохим я был бы христианином, если бы увел тебя от твоего отца! Я тебе верю, Аннушка, и, если Господь нас утешит, Он нам и силу даст вынести это испытание. Повтори мне только еще раз: действительно ли ты меня любишь так, как я тебя люблю ? Будешь ли ты думать обо мне и тогда, когда мы друг от друга будем далеко ?
— Да, Степа, я тебя сильно люблю, и день и ночь буду помнить о тебе. Только Иисус Христос должен мне помочь привыкнуть жить в Зо-ровце без тебя!
В домах зоровчан давно погасли огни, у одного лишь Степана Ужерова горела лампа. Молодой человек сидел за начатым письмом и не мог его закончить. Ему казалось, что этим письмом он пишет свой собственный приговор, которым он самого себя выселяет из своей родной деревни. Но вот он вскочил, подбежал к открытому окну и выглянул наружу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и охладиться. Вдруг он увидел полоску света из окна бабушки Симоновой.
— Не спит она, слава Богу! Пойду к ней, попрошу у нее совета, и, может быть,она помолится вместе со мною.
Немного погодя он постучался в освещенное окно, и оно открылось.
— Кто там?
— Это я, бабушка. Откройте мне, пожалуйста, если вы еще не легли в постель!
— Это ты, Степа? Входи, сынок, я еще не легла!
Через минуту Степан сидел в комнате У стола, выкладывая старушке все, что У него на сердце. Он прочитал ей полученное письмо, и сообщил, как он и вся его семья радовались этому известию, и с огорчением сказал что теперь не может принять предложенное ему место._ — Не могу я отсюда уехать, бабушка, — закончил он печально, — потому что Аннушка не хочет идти со мной.
— Да и не нужно тебе уходить, сын, ты разве не зарабатываешь себе на жизнь — — Но, бабушка, так я никогда не смогу просить руки Аннушки. Я знаю, что она сегодня не смогла бы оставить своего отца; но и в дальнейшем она всегда будет богаче меня, и это разделяет нас.
— Не говори так, сын мой! Ремесло твое имеет золотое дно. За то, что Аннушка не хочет оставить отца даже ради тебя, Отец Небесный вознаградит ее. Без нее Янковский долго не прожил бы. Еще вчера он мне сказал, что не в силах переносить ни большой радости, ни большой скорби. Он все чаще думает о том, что Господь его однажды вдруг отзовет с этой земли. Аннушку Господь ему дал, чтобы Матьяс еще немного пожил; она для него успокоение и утешение. Однако, Степа, этот человек — бессребреник, ближнего своего он оценивает не по его кошельку, и так же он отнесся бы и к тебе как к зятю. Захочет ли он тебя взять, если станешь машинистом в пивоварне и всю свою жизнь заниматься тем, что только будешь помогать портить зерно — дар Божий, которого бедняку часто на хлеб не хватает, — этого я не знаю. Ты непьющий, сынок, и если пиво и не спирт, то оно все же опасный напиток. От него люди жиреют, но силы оно им не дает!
— Ах, бабушка! — воскликнул парень, вскочив. — Больше можете мне ничего не говорить. Об этом я и не подумал. Всю жизнь варить пиво, чтобы люди толстели, как бочки? Я знаю,, что пиво очень вредно. Кто его хочет пить, пусть сам его и варит! Для меня это дело решенное. Я эту должность принять не могу, значит, мне и из Зоровце уезжать не надо! Помолитесь со мной, бабушка! Я вам так благодарен, но мне хотелось бы еще и Господа поблагодарить за то, что Он мне ясно показал Свою волю в этом деле.
На другое утро уезжал Михаил Ужеров. Рашов должен был отвезти его на станцию и привезти Иштвана Уличного. За завтраком Степан ошеломил своих родных сообщением, что он предложенную г. Найбертом должность не принимает. Никто не возражал ему, не уговаривал принять то или иное решение. Прошлой ночью они над этим раздумывали, и как камень легло на их сердца, что Степан навсегда должен уйти из дома, если переедет туда. Обрадованный любовью родных, он объяснил им, что бабушка Симонова указала ему на греховность его будущего занятия и это дало ему уверенность в том, что предложение господина Найберта не было волей Божьей. Ужеровы были очень благодарны бабушке Симоновой.
— Подожди, Степа, я тебе испеку хорошую булку хлеба из муки, смолотой нам на Аннушкиной мельнице! В награду за то, что ты не будешь варить это зелье! Когда мы в тот раз были в Тренчине на ярмарке, Илья мне тоже заказал кружку пива. Мне хотелось пить, и, поверите или нет, я от него так захмелела, что едва на ногах стояла, — сказала Дора.
Итак, Степан Ужеров написал господину Найберту письмо с отказом, сел на велосипед и сам отвез его на почту, чтобы оно нигде не затерялось. Когда вечером собралась вся его большая семья, он вновь заговорил о письме, добавив, что должность машиниста хотел принять лишь потому, что любит Аннушку. Ему очень хотелось получить хороший заработок, чтобы обеспечить будущую семью. Сама же по себе должность эта его нисколько не привлекает, тем более что Аннушка не захотела с ним ехать. Он готов был скорее дома есть сухой хлеб, лишь бы видеть любимую, чем есть пироги на чужбине, но — без нее. Кроме того, бабушка Симонова права: чем больше он размышлял, тем противнее ему становилось от мысли, что он всю свою жизнь должен работать лишь для того, чтобы люди напивались пива и вредили своему здоровью.
Его сообщение в семье приняли по-разному. Мартын Ужеров, улыбаясь, сказал: «Вы оба еще молоды, куда вам торопиться?» А о чем он еще подумал, лукаво подмигнув, о том вслух не было сказано. Илья добавил, что с самого начала хотел, чтобы Аннушка стала женой Степана. Бабушка благословила Аннушку за то, что не хочет оставить своего отца, считая, что он этого не пережил бы. А Дора была просто счастлива. Ничего, что свадьба будет еще нескоро; она верила, что эти двое все же поженятся. Тетя Сусанна, внимательно выслушав мнение всех, лишь заметила: «Слава Богу, сынок, что ты отказался. Оставайся дома и не выдумывай всякие глупости. Нет ничего лучше сельского хозяйства, его Сам Бог завел». Бабушка уговаривала Илью и Дору помолчать о письме, чтобы люди не прослышали об этом деле прежде, чем узнает о нем Янковский.
Потом Степан пошел налить воды в корыта для скота, и при этом исполнилось тайное желание его сердца. У колодца он встретил Аннушку. Она как раз хотела позвать на помощь дядю Звару. Это не понадобилось, потому что Степан наполнил сначала корыта и емкости Янковских, а потом — Ужеровых. Парень и девушка были оба смущены и не знали, как начать разговор. Она опасалась, что огорчила его, и боялась, что он сейчас скажет ей, когда собирается уезжать. Он же рад был, что остается, что каждый день будет видеть ее и что никакие расстояния их не разлучат. Как он мог бы жить там без нее и зачем?!
— Ты знаешь, Аннушка, где я был до обеда?
— Наверное, ты отнес на почту письмо? — голос ее немного дрожал.
— Да, конечно! — возликовал он. Она же удивленно на него посмотрела. — Я никуда не уеду, Аннушка, я отказался.
— Не поедешь? А что сказали твои родные?
— Они все обрадовались моему решению.
Он рассказал ей, как бабушка Симонова высказала неожиданное суждение о его новой должности и в каком свете он теперь эту должность видит. Она оторопела.
— Бабушка права. Этого ты не мог допустить! Как мы сразу не подумали об этом! Значит, ты останешься дома, и мы не расстанемся?
— Нет, Аннушка! — невыразимое счастье наполнило сердце молодого человека, так как нежные слова девушки говорили о ее любви к нему. Невольно она выдала свою печаль о нем.
— Мы будем видеться каждый день. Я смогу помогать тебе и твоему отцу и буду знать, что ты меня любишь. А ты действительно пришла бы к нам, если бы не твои обязанности дочери и детская любовь к отцу?
— К вам? Конечно; но нам ведь и так хорошо! Мы оба молоды, и мне еще многому надо научиться.
Разговор прервался, так как животные, спешившие с обеих сторон к корытам с водой, потребовали вмешательства людей. Но в сердцах девушки и парня кончилась зима и зазвенела сладостная мелодия счастья.
Между собой Ужеровы часто говорили об этом молодом счастье, оберегая его от чужих глаз. Все они встречали Аннушку Янковскую радушнее прежнего, хотя и так эти два дома связывала крепкая дружба. Аннушка и Степан беспрепятственно могли встречаться каждый день. Лишь Сусанна ходила иногда задумчивой, словно она не совсем была довольна происходящим.
Наступило воскресенье. Община пришла к убеждению, что зерно принесет больше пользы, если его посеять, а не держать в амбаре.
— Все мы, возрожденные Господом и Его Святым Духом через Слово Его, являемся детьми Божьими и призваны сотрудничать с Ним, — сказал пастор. — У всех нас есть дары и таланты, которые мы должны употребить, чтобы вся наша община пробудилась к жизни. Пусть женщины и девушки вдвоем или втроем идут к людям, чтобы пением будить спящие души и проводить с детьми занятия в воскресной школе. Молодые мужчины то же самое могут делать в отдаленных местностях. А мужчины постарше могли бы по воскресеньям после обеда посещать людей, которые из-за усталости или недостатка одежды не приходят в церковь, и читать им Библию. Пожилые женщины пусть навещают больных. Используем послеобеденное время воскресенья таким образом, а вечером потом соберемся у Янковского, чтобы поделиться опытом и в молитве попросить у Господа благословения на наш труд.
Это предложение было принято, задания распределены, и вот уже три воскресенья были проведены с большой пользой для общины. В нынешнее воскресенье Сусанна Ужерова осталась дома одна. Отец и молодые люди пошли по своим делам, бабушка отправилась к своей больной двоюродной сестре. Сусанна, возвратившись из церкви и управившись со своими делами в доме и во дворе, помолилась. Потом она вышла из дома, положила ключ в условленное место и мимо колодца направилась к соседнему двору. Она знала, что застанет Матьяса дома, так как он должен был проводить с верующими занятия в вечерние часы. Она очень хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Он как раз заканчивал письмо господину X.
— Это ты, Сусанна? Что тебя привело ко мне? — радушно приветствовал ее Матьяс.
— Ах, просто немножко поговорить с тобой хочется, Матьяс.
Я тебе не помешаю?
— Ну что ты такое говоришь, я рад, что ты пришла.
— Может быть, тебе еще надо готовиться к собранию?
— Господь мне уже открыл, о чем говорить, и письмо к брату X. у меня тоже готово.
— Это хорошо! Не знаю, надолго ли я задержу тебя своим разговором, но нужда в нем большая. Мне нелегко сегодня было прийти к тебе, Матьяс, но я подумала, что с Богом осмелюсь на этот шаг.
— А почему тебе нелегко было прийти ко мне? — удивился он.
— Ведь между нами никогда ничего плохого не было. С самого детства ты мне была доброй сестрой.
— Это верно, и все же я тебе когда-то сослужила плохую службу, рассказав правду о жизни твоей жены в вашем доме. Если бы мы тогда промолчали, Марийке не пришлось бы столько страдать от твоей матери. Но это дело прошлое, и его не по- правишь. Часто я вспоминаю слова из ее письма о том, что счастлива она была лишь в те несколько недель, когда вы одни были дома. Ты много страдал, Матьяс, в основном потому, что люди от тебя скрывали правду. И сегодня близкие тебе люди из любви хотят скрыть от тебя истину; а жизнь человеческая — как трава. Отодвинутое счастье нередко имеет крылья. Я долго не знала, правильно ли поступлю, если вмешаюсь в это дело и скажу тебе истину. Я ночью немало молилась об этом, но не знаю, как быть, все мне что-то говорит: «Сусанна, не молчи!» — Иисус Христос Сам Себя называет истиной, — прервал ее Янковский.
— Отец лжи вряд ли вынуждал бы тебя говорить правду. А я ее люблю, какой бы болезненной она ни была!
— Боли она тебе не причинит, Матьяс, это я знаю!
Бывшая его подруга детства и юности начала рассказывать ему, какое место предложили Степану, почему это его сначала так обрадовало.
— Он сильно любит твою Аннушку, так, как ты любил свою Марийку.
Но твоя дочь — самая богатая невеста в Зоровце, а Степан — ты же знаешь наше состояние — он от него получил лишь четвертую часть. Степан не хочет, чтобы люди подумали, что он охотится за богатой невестой; поэтому он не решается попросить у тебя руки Аннушки. Когда ему предложили выгодное место в пригороде Праги, он посчитал, что ему нужно имение, которое приносило бы столько прибыли, сколько он там получал бы жалованья. Но прежде чем дать ответ на это заманчивое предложение, которое дало бы ему высокий заработок, он объяснился с Аннушкой. Хотя она ему и призналась, что также любит его, но тотчас добавила, да благословит ее за это Бог, что не может оставить тебя: ведь ее мать препоручила тебя ей. По мнению твоей дочери, она еще так мало сделала тебе добра, что и думать о разлуке с тобою не хочет. Убитый горем, Степан пошел к бабушке Симоновой, открылся ей, и она эту предложенную ему должность показала с истинной стороны. Она с ним помолилась, и он решил отказаться от этого места. Оно для него и ценность потеряло, так как он туда должен был отправиться один. Степан заявил нам, что лучше дома будет есть сухой хлеб и видеть Аннушку, чем на чужбине без нее есть пироги. Итак, наши дети решили оставаться в дальнейшем лишь добрыми соседями, чтобы не огорчить тебя. Однажды я принесла тебе плохую весть, а сегодня — лучшую — об истинной любви. Ну, что ты, Матьяс, на это скажешь? Плохо или хорошо я поступила, что открыла тебе все это?
Сусанна протянула через стол руку, и Янковский взял и крепко пожал ее. Они доверительно посмотрели друг другу в глаза, как родные брат и сестра.
— Сердечно благодарю тебя, Сусанна, ты сделала благое дело. Боюсь, что я не достоин любви моей дорогой дочери. Ты мне раскрыла истинное положение вещей. Хотя я замечал, что парень Аннушку любит, мне и в голову не приходило, что у него такие серьезные намерения. Но за то, что Степан понял, почему дочь не может меня покинуть, Бог его непременно вознаградит. Однако так это дело оставить нельзя. Хотя Аннушка еще молода, ты верно говоришь: счастье крылато. Зачем им препятствовать, если они созданы друг для друга? Из всего того, что я когда-то обещал Марийке, из всего задуманного для нее счастья я ничего не осуществил! Кто бы мог подумать, что всего лишь только три недели из всей нашей жизни будут принадлежать нам! Однако так и было. А она даже и за это в свой смертный час благодарила Господа! Но я от всего сердца хотел бы нашей дочери дать то, чего Марийка лишена была, и радоваться счастью молодых. Не следовало бы им долго ждать свадьбы, так как я чувствую, что жизнь моя уходит, как пар. Я часто с беспокойством задумывался о судьбе моей доченьки: что станется с нею, если вдруг Господь призовет меня, — ведь нас в семье только двое. Внешне ее положение вовсе не плохое, но она так молода и одинока, как лилия в поле, и ей нужен кто-то, кто станет ее опорой в жизни и кто сможет по-настоящему полюбить и осчастливить ее! Теперь, когда ты мне сказала правду, я мог бы успокоиться, зная, кто ее утешит, когда покроет меня земля. Но мне этого недостаточно. Свадьба без родителей — дело печальное. Причина, по которой Степан медлит поговорить со мною о женитьбе на Аннушке, неосновательна. Он хороший механик, и это вместе с отцовским наследством даст ему достаточный доход.
Но материальные соображения не должны играть здесь главной роли. Дело обстоит так: Аннушка не хочет меня оставить, а я до моей смерти не мог бы с ней расстаться. Но и это все можно устроить. Мне нужен сын. Если Степан примет меня как отца, вопрос будет решен для всех нас. Аннушке достанется любимый муж, и она останется со мной; мечта Степана тоже осуществится, а я, хоть на короткое время, порадуюсь счастью моей дочери, чего мне самому в моей семейной жизни не дано было. Наши Две семьи в Зоровце самые старшие. Янковских когда-то было много, теперь они почти все умерли. А ваш род сохранился, он всегда был более сильным. Я знаю, что Степану нелегко войти в нашу семью, хотя меня, как христианина, бояться ему нечего. Моя сестра получила все сполна, и, кроме нее, из наших родственников не осталось никого. Положим все это Дело к ногам Господа и попросим, чтобы Он Сам дал нам совет.
Примерно через полчаса Янковский проводил подругу юности до колодца. Там они, приветливо улыбнувшись, расстались. Матьяс дошел до колодца в саду, сел там и глубоко задумался. Сусанна поспешила домой. Она увидела дверь дома открытой — знак того, что мать уже вернулась.
Бабушка Ужерова рассказала, что была у своей двоюродной сестры, которая обрадовалась ее приходу, так как жила одна и они давно не виделись. Гостинец она приняла с детской Радостью и сразу же съела. Когда бабушка предложила прочитать ей сегодняшнюю проповедь, сестра с благодарностью прослушала ее. Проповедь была убедительной, она свидетельствовала о том, что написавший ее тоже любил Сына Божьего. В беседе они коснулись изменений, новой жизни, к которой Господь побуждал людей в Зоровце. Больная выслушала эту весть с интересом и после молитвы бабушки она попросила, чтобы пастор Моргач и ее навестил, если сможет.
— Сегодня вечером я его попрошу, он обя зательно придет, — обещала бабушка.
Закончив свой рассказ о двоюродной сестре, бабушка спросила свою дочь, что она в это время делала и где была.
— Я вам все скажу, мама, — ответила она, — сперва только во дворе управлюсь. А вы пока отдохните.- И быстро покончив с делами, она ей по дробно рассказала о беседе с Янковским.
— Это ты хорошо сделала, дочка, похвалила ее бабушка. — Когда Мартын вернется, ты и ему скажи об этом. Для нашего мальчика то было бы большим счастьем, потому что -и с Матьясом жили бы вместе как отец и сын. Аннушка физически не очень крепкая но если бы они оба берегли ее, ей со Степаном было бы хорошо, и она для них создала бы рай на земле. Я Степану никогда не советовала бы входить в другую семью, потому что приймак не = как оплачиваемый работник, пятое колесо в телеге; но у Янковских дело иное. Если бы Степан объединился с соседом, они вместе многое смогли бы.
Вечером, когда собрались у Янковских, бабушка Ужерова еще более убедилась в том, что обе семьи только выиграют от того, что Степан, невзирая на обидное словечко «примак», все-таки войдет в крепкую, дружную семью Аннушки и будет Матьясу вместо сына. Сильный молодой мужчина освободит старого человека от тяжелого физического труда, которого в крестьянской семье всегда с избытком.
Матьяс говорил о чудной отцовской любви Божьей так, что у всех загорелись сердца. Собравшимся было так хорошо, что им не хотелось расходиться, особенно когда самые активные стали рассказывать, где они побывали и как проходили посещения. Некоторых принимали приветливо, других провожали с насмешками и бранью. Лучше всех было тем, которые пошли петь, так как хорошую песню каждый хочет послушать! Поэтому собравшиеся с большим вдохновением спели еще несколько песен, и затем пастор закончил собрание молитвой, в заключение которой все произнесли радостное «Аминь!», так как молитва нашла путь к сердцу каждого. Разошлись все молча, чтобы необязательными разговорами не растерять благословения этого часа.
Последним домой отправился пастор. По дороге его задержали люди, которым не удалось прийти на собрание.
— Наконец-то явился! — с раздражением встретила его мать, заждавшаяся сына. — В конце концов и есть отвыкнешь. Где ты ужинал?
— Я же просил передать тебе, мама, что к ужину не приду, — извинился он, — ты хорошо знаешь, что стакана молока и куска хлеба мне вполне достаточно.
— Хотелось бы знать, до чего это тебя доведет — с утра до вечера работать без передышки. Как ты думаешь, на сколько лет хватит твоих сил? Отец твой тоже не был лентяем, но он знал свои силы и возможности. А ты, Август? К чему ты приучил своих людей? Только что были двое из Порубки и чуть не требовали, чтоб ты моментально явился. Но я им ответила как следует, так что они умолкли и убрались восвояси.
— Они сказали, чего хотели?
— Они пришли пожаловаться на одного из ваших братьев новой веры, который припахал себе чужой земли.
— Жаль, дорогая мама, что ты их отослала. Лучше бы они дождались меня. Может быть, эта жалоба и неосновательна; но если действительно кто-то из наших так согрешил против совести, то его непременно следует наставить на путь истинный.
— Эти жалобщики не хотели ждать! Я тебе, сынок, еще вчера кое-что хотела сказать, но тебе же с самого утра все некогда; к обеду тоже всегда посторонних приводишь, будто дом пастора — гостиница; а теперь уже 9 часов вечера.
Раздражительный, укоризненный голос матери подействовал на пастора как холодный душ.
— Прошу тебя, расскажи мне, что тебя тревожит, дорогая мама, я хочу, чтобы ты успокоилась!
— Я тебя долго не задержу. С какой-нибудь из ваших «сестер» ты бы до полуночи просидел, выслушивая и успокаивая ее, а для матери нет у тебя времени, это я знаю, — упрекнула она его.
Сын промолчал.
— Вот, возьми, почитай, что мне Аранка пишет.
Мать подала сыну довольно объемистый конверт. Он начал читать. Дочь писала матери, что ее муж Игорь унаследовал довольно большое имение своего дяди, оба сына которого погибли на войне. Так как рассмотрение дела затянулось, то он о нем даже жене своей не сообщал, пока все окончательно не решилось. Но после того как Игорь стал законным владельцем усадьбы, семья сразу же туда переехала, потому что в имении оказался хороший господский дом, большой сад, который, правда, немного зарос; конюшня, полная лошадей, и, что очень существенно, вблизи — железная дорога. Дочь нахваливала удобства, которыми она с детьми теперь пользуется, и наконец предложила матери переехать к ней навсегда. Комната будет у нее на первом этаже, и она сможет в любое время выйти в сад; в доме есть и ванная комната. «У меня есть кухарка, прислуга, няня, работники. У тебя будет все, что пожелаешь, — писала она. — Дорогая мама, довольно ты на нас работала! Меня всегда мучило, что пришлось оставить тебя с Августом. А у него, как ты пишешь, только деревенская хижина. В Будапешт я не могла тебя взять, так как наша квартира была слишком мала; а сегодня все иначе. У Августа теперь есть приход, и он там может жениться, а ты, родная моя, переезжай к нам! Оставь ему все, что у тебя есть, — зачем перевозить старый хлам? В доме все удобно устроено. Мы свою мебель тоже продали и на вырученные деньги переехали сюда. Приезжай скорее! Игорь разделяет мое желание, он тебя любит, ты знаешь. Дети радуются, весь день говорят о тебе. Передай привет Августу. Надеюсь, он понимает, что тебе здесь будет лучше. На ком бы он ни женился, его жена для тебя — чужой человек, а я твоя дочь. Тебе в старости нужны удобства, покой и уход, а этого он тебе дать не сможет. Я хорошо помню, как было в нашем доме. Последний чиновник жил лучше, чем мы. Все среди этих мужиков и баб! Как я рада, что не вышла за пастора Л., когда он меня сватал! Нам с Игорем тоже было нелегко, но это прошло, теперь я, как помещица, могу взять тебя к себе. Что с того, что мы в Венгрии? Ведь мы словаками никогда и не были, и папа тоже. Нам пришлось учиться в мадьярских школах, и мы стали такими, какими нас воспитали. Тебе тоже всегда было безразлично, как говорить: по-мадьярски или по-словацки. Примечание: В VIII -IX вв. Словакия входила в империю Габсбургов как порабощенная часть Венгрии, поэтому словацкий язык был вне закона, а обучение в школах велось на немецком, чешском и мадьярском языках.
Главное, чтобы человеку на земле хорошо жилось, чтобы он честно добывал свой хлеб и родителям воздавал за их любовь.
Привет Августу, пусть он поскорее привезет тебя к нам!» Так закончилось это письмо. Читая его, пастор закрывал им свое лицо, чтобы мать не видела его выражения. Он вложил письмо обратно в конверт и с болью посмотрел на мать тревожным и растерянным взглядом.
— Мама, дорогая, ты хочешь уехать к Аран-ке?
— Хотела бы, да как я могу оставить тебя прежде, чем, как пишет Аранка, ты не приведешь кого-нибудь, кто о тебе позаботится?
— Ты имеешь в виду, чтобы я женился?
— Разумеется. Прислуга твоя — молодая и неопытная девушка, ты тоже молод, а мир зол. Даже если тебе будут служить твои духовные сестры, ты все равно скоро заметишь, как к худшему изменится твое хозяйство, когда меня не будет. Я, конечно, не отказалась бы от удобств и покоя, главное — от ванны, которой в любое время можно пользоваться! Я всю жизнь много работала, и со всякими людьми приходилось портить нервы. Когда мы сюда переезжали, ты обещал, что я теперь отдохну. От тяжелого труда ты меня уберегал, это правда; но эта твоя постоянная спешка, с тех пор как ты так изменился, — она изматывает мои силы. Скажу правду: мне, старой женщине, тяжело на склоне лет каждое воскресенье есть вместе с простыми крестьянами и видеть, что сын мой не пользуется никаким авторитетом. Еще немного, и к тебе будут обращаться на «ты» и называть просто по имени! Но что об этом говорить. Мне придется терпеть, пока ты не женишься.
— Это не скоро еще, мама, — возразил сын серьезно. — О женитьбе я еще не думал. Но я раздумывал, куда бы тебя отправить на отдых. Поэтому я приглашение Аранки принимаю, как из руки Божьей. Завтра же поеду в П. или попрошу Степана Ужерова сделать все необходимое, чтобы получить паспорт для тебя. Напиши, пожалуйста, Аранке, что недели через две-три она может тебя встречать. Хорошо бы ей или Игорю встретить тебя у границы, чтобы мне самому не понадобился заграничный паспорт. Хорошо также, что Аранке ничего не нужно из твоих вещей, и не потому, что без них мой дом окажется почти пустым, а потому, что я надеюсь, что моя мама ко мне вернется и будет жить в своем старом доме. Да и тебе легче будет собираться в путь, если решишь поехать налегке!
— Ты, Август, в самом деле думаешь, что мне следует поехать?
— спросила она немного погодя. — Похоже, ты нисколько меня не ценишь… Ты думаешь, что и без меня здесь все будет, как прежде?
— Прошу тебя, мама, не говори то, чему сама не веришь! Я знаю, что тебя мне никто не заменит, даже если бы ты весь день лежала в постели и оттуда всем руководила; тем более что весь дом был на тебе и ты заботилась обо всем. Сейчас я не знаю, как все сложится, но впереди еще 14 дней, и до того времени Господь даст нам добрый совет и верные мысли. Если Он позаботился о таком славном местечке для тебя, то и меня не оставит. Но, чтобы ты успокоилась, помолимся теперь. Предадим все в руки Отца Небесного и ляжем спать.
Через полчаса все огни в доме пастора Мор-гача погасли. Но уснули ли его хозяева? Август спал; он пришел домой усталым, а природа требовала свое. Конечно, у него для забот было много причин, и одна из них — состояние души его матери. Однако он чувствовал, что сам бессилен решить эти задачи, поэтому, как слабое дитя, отдал все в руки Своего Отца. «Позаботься Ты о нас, Отче!» — вздохнул он засыпая, и глубокий мир вселился в печальное сердце сына, который знал, что мать, любившая его с детства больше всех других своих детей, теперь бежала от него из-за Христа, что он лишился ее любви из-за Него. Он знал, что там, у Аранки, ее земная жизнь будет устроена лучше, чем здесь, у него. Его зять был благородным человеком, Аранка — доброй дочерью, и, безусловно, они по-настоящему позаботятся о матери. Но ему было больно от того, что она бежала от воздействия Духа Божьего! Он боялся, что она полностью погрузится в мирскую жизнь.
В Зоровце люди услышали о том, что мать пастора, которая в последнее время немного сторонилась членов церкви, переезжает к своей дочери, чтобы там подлечиться. Жена церковного сторожа узнала от нее и рассказывала другим, какое счастье привалило ее замужней дочери Аранке: муж ее получил такое большое наследство, а мать пастора теперь будет жить у дочери, как важная дама. До отъезда мать навела в доме полный порядок. Тетушка Сенина, бывшая в молодости прислугой у господ, долж-на была стать в доме пастора хозяйкой, а толковый работник Иосиф — ее помощником. В доме и в саду работы для обоих было предостаточно. Раньше здесь часто нанимали еще и поденщиков. Циля без матери легко обойдется, а старушке в доме пастора Моргача будет хорошо; и сам молодой хозяин дома будет обихожен и согрет заботой, так как Сенина была порядочной и заботливой женщиной. Мельничиха Ключ высказала предположение, что матери пастора до своего отъезда надо было бы женить сына, так как она уже далеко не молода и неизвестно, вернется ли еще когда-нибудь сюда. Лесничиха, смеясь, сказала, что ей там при нынешнем богатстве может так понравиться, что она и не захочет вернуться сюда, в этот маленький дом.
— Оставь это, — прервал ее Ключ, — если наш пастор задумает жениться, он этот вопрос сам решит и найдет хорошую жену, потому что хорошая жена — дар Господа!
— Ты прав, сын мой, — поддержала его больная мать, — Господь один может дать ему достойную жену.
Однако еще до того, как мать пастора оставила Зоровце и сын проводил ее до границы, произошли события, которые заинтересовали жителей деревни еще больше.
Во-первых, господин Уличный, как его все называли, поселился в Зоровце. Сосед Сенина, Дунайчик, продал ему свой большой старый дом вместе с полями и лесным участком. Дунайчик плохо обрабатывал свои поля (а земли было много) и немало задолжал кредиторам. Ему очень повезло, что нашелся такой покупатель, который все оплатил. Уличный нанял каменщиков, а все братство помогало ему строить новый дом из крепкого материала. Такого в этой деревне еще не бывало. Иштван многому научился в Америке, а Янковский вспомнил то новое и полезное, о чем узнал, находясь в плену в России. Степан Ужеров посоветовал провести водопровод — от тех водоносных скал, из которых в саду Янковского текла вода, — до самого участка Уличного. Новый хозяин имения пригласил специалиста, чтобы определить мощность водных ресурсов. Было установлено, что их хватит на всю деревню, и у Янковских, если от их дома проложить трубы до дома Уличного, воды не убудет. Друг Степана Эдуард Соланский, только что купивший грузовик, охотно с огласился перевезти от железной дороги необходимый стройматериал, а крестьяне привезли бревна с лесоповала. Так дело пошло быстрее. В старом доме было четыре окна и большой подъезд со стороны улицы; во дворе находились разные постройки, так как поместье принадлежало прежде двум братьям с большой семьей. Уличный все снес. Использовались только камни из грунта. Остальной материал, в основном глина, был сложен на строительной площадке.
— Ты мог бы строить дешевле, — посоветовал Рашов, — если бы не так торопился. Жить мог бы пока у Янковских или у нас. После завершения полевых работ мы все могли бы тебе помочь, чтобы меньше платить!
— Вы мне достаточно помогаете, друзья мои, я вашей любви ничем еще не заслужил. Не бойся, с Божьей помощью и благословением мой дом не обойдется дороже твоего. Если Богу угодно, я уже зимой буду жить в нем.
И Бог действительно помогал благословением, здоровьем и особенно хорошей погодой. На этой стройке не слышно было ни ругани, ни крика, так как работа каждый день начиналась со словом Божьим и с молитвой и так же и заканчивалась. Работникам не подавали никаких хмельных напитков, а ели они все у Сениных. В воскресенье утром все ходили в церковь, кто был помоложе, разучивал песни. Кто-нибудь читал им то газеты, то хорошую книгу, и посте-пенно работники приходили на собрание уже не только ради пения и чувствовали себя там превосходно.
Так как у Уличного не было времени для работы на полях, заботу о них взяли на себя Уже-ров и Рашов. Поля были запущены. Незасеянные участки мужчины оставили под паром, чтобы земля отдохнула. Они тщательно обработали фруктовые деревья в надежде на богатый урожай.
Это было одно дело, которое заинтересовало и объединило жителей Зоровце. Было еще и другое, но о нем коротко не расскажешь. Для этого нужно вернуться назад.
Примерно через неделю после разговора пастора с матерью о поездке к сестре Янковский и Степан шли по полям. Только что кончился дождь, и вся природа хвалила своего Создателя. Все вокруг цвело и благоухало. Приближался праздник Вознесения Христа.
— Присядем немного, Степан, — попросил Янковский, прервав беседу, — у меня ноги болят.
Они подошли к тому местечку, где, как помнит Степан, в Страстную пятницу цвело столько фиалок. Вдруг Янковский положил руку на сердце, и лицо его побледнело.
— Что с вами, дядя Матьяс? — спросил Степан озабоченно.
— Видишь, сердце мое опять шалит. Боюсь, что скоро я вообще не смогу работать. А тут еще в субботу немного перетрудился.
— Ах, дядя, зачем вы столько работаете? Мы бы все за вас сделали.
— Верно, но подумай сам, мог бы ты изо дня в день принимать такую помощь от соседей? Немного смешавшись, парень ответил:
— Если бы я знал, что они меня любят… Янковский улыбнулся:
— Тогда бы ты еще серьезнее подумал, можешь ли ты пользоваться их бескорыстной любовью. Тяжелую работу я уже сам не делаю и нанимаю людей. Но хозяин в доме всегда находит дело, и, если он не прикован к постели, тогда он забывается и невольно принимается то за одно, то за другое.
— Это верно. Как бы мне вам помочь?
— А ты не знаешь, как мне помочь? Парень смутился.
— Будь у меня сын, которому я мог бы передать все хозяйство в уверенности, что он позаботится о полях и о скоте, о доме и прежде всего — о людях в нем, то я сам уже не хватался бы за работу, а помогал бы лишь добрым советом… Но у меня нет сына!
— последние слова его звучали печально.
Степан покраснел, затем тень скользнула по его лицу, словно он в душе боролся с великаном, и вдруг, выпрямившись, сказал:
— Дядя Матьяс, в этом случае есть лишь один путь и один совет: отдайте мне Аннушку и примите меня как сына! Земного добра у меня нет, это вы знаете. У меня лишь пара здоровых рук и здравый рассудок. Я знаю, что ту, самую дорогую мне на земле, я прокормил бы и без состояния Янковских или Скале. Вы знаете, что я люблю вас, как сын. Если бы я не был беден, я уже давно мог бы стать вашим зятем. Мешало мне только ваше довольно богатое имение.
— А ты уверен, что и Аннушка захочет тебя в мужья? — осведомился Янковский, добродушно улыбаясь.
— Это я точно знаю, — ответил Степан серьезно, затем коротко поведал ему то, что Янковский уже знал от Сусанны Ужеровой, и сказал в заключение:
— Я не уверен, отдали бы вы ее за меня, если бы я захотел уехать в предместье Праги, даже если бы Аннушка была согласна.
— Нет, сын мой, туда я ее с тобой не отпустил бы. Она хоть и здорова, но ты же видишь, какая хрупкая и нежная, словно цветок.
Я выдам ее замуж только здесь, дома, где мы оба с тобою, я надеюсь, убережем ее от забот и слишком тяжелого труда, чтобы и мы, и другие могли радоваться вашему счастью.
— Значит, вы мне ее отдаете? — возликовал Степан. — Когда же?
— Как только будет возможно, сынок, ведь если ты предлагаешь свою помощь, то мне скоро и в самом деле придется переложить все на твои молодые плечи, а на это решиться нелегко. Мне хорошо понятно, Степан, как тебе непросто было победить свою гордость, чтобы попросить руки Аннушки; но, желая успокоить тебя, говорю, что выше всех земных благ ценю сокровища твоего сердца, доброго и великодушного. Я знаю, что ты не обидишь мое дитя, что вы друг друга будете уважать. Имение ваше будет достаточно большим, и ты ремеслом своим с Божьим благословением можешь его еще увеличить. Да, хочется предупредить тебя еще вот о чем: знай, что в деревне никто ни- когда не женился без людских пересудов, поэтому не обращайте внимания на то, что и вам помоют косточки! Мое мнение теперь тебе известно: ты знаешь, что ты мне люб, что я от всего сердца принимаю тебя как сына, что ты мне очень даже нужен, чтобы еще пожить на этом свете. В верности Аннушки сомневаться тебе не придется, так как она дочь Марийки. Твоя семья с этим союзом вполне согласна, а до людей нам дела нет. Но, чтобы не давать им много времени для бесполезных разговоров, вы в день Вознесения, в воскресенье, и в понедельник праздника Троицы объявите о своем решении, а во вторник справим свадьбу. Пусть готовит ее твоя семья, потому что у тебя есть бабушка и приемная мать, а мы одни.
После полудня ко мне будет приглашена вся община, чтобы все с нами порадовались и поблагодарили Господа за то, что Он мне, отшельнику, даровал еще эту неожиданную радость.
Матьяс умолк, и Степан молча опустился перед ним на колени, прислонив голову к его ногам. Неужели уже скоро Аннушка будет принадлежать ему! Слишком велико было его счастье! Вокруг пели птицы. Вся природа хвалила Божью любовь, но больше всех — эти два человека, умолкнувшие перед Ним. Бывают минуты счастья, когда слова излишни.