детская писательница

Глава 13

Пастор Моргач начал свои посещения. Первым он посетил инспектора, затем побывал у старосты, у могильщиков… Люди удивлялись. Ведь господа священники обычно приходили только по приглашению на свадьбы и другие семейные события — без приглашения никто из них не являлся. Что надумал этот их новый душепопечитель? Некоторые женщины жаловались, что его визит застал их врасплох: у них как раз не было убрано в доме. Хотя бы он по очереди ходил, чтобы можно было подготовиться; но он перескакивал дома, как огонь при пожаре. Пастор говорил, что хочет поближе познакомиться с членами своей общины, но это было утомительным для обеих сторон. Ему везде приходилось говорить о своем здоровье, рассказывать, как он побывал в Далматии, и выслушивать долгие истории о скончавшихся от испанки. Когда он говорил родственникам несколько утешительных слов из Писания, они ему отвечали, что Бог, кого любит, тем и посылает страдания. У него сложилось впечатление, что члены его общины благочестивые, добрые христиане, которым он, собственно, ничего не может дать. Кое-где разговор касался и политики, но лишь слегка, так как пастор вырос в Венгрии и учился в венгерских школах и политические проблемы Словакии были ему чужды. В последнее время он кое-что начал понимать, но в новые условия ему еще нужно было вживаться. Так что посещения пастора никого особенно и не осчастливили.
Наконец, подошла очередь и наших соседей. Рашов был рад, что господин пастор застал его дома, и стал расспрашивать его об Америке. Супруги любили об этом говорить. Они показали пастору весь дом и повели его наконец к бабушке Симоновой.
«Странно, — подумал пастор, -эта старая женщина говорит так мудро и так хорошо, с ней приятно беседовать!» Рашов припомнил, что бабушка пришла к ним после того, как похоронила своего внука, которого воспитала. Когда пастор познакомился с ней поближе, она поведала ему о блаженной кончине своего внука, особенно — о великом счастье, которым он ее одарил. После этого посещения молодой служитель церкви вернулся домой очень задумчивым. Он не мог забыть слова старой женщины и свидетельство усопшего юноши.
После Рашовых он посетил Сениных. Они встретились на улице, и сапожник вежливо пригласил пастора в дом. Пастор немало был удивлен порядком и мирной семейной жизнью в доме человека, о котором слышал столько плохого. В разговоре он намеренно напомнил о болезни молодой женщины, и, к его удивлению, Сенин рассказал ему обо всем с предельной откровенностью. Он ничего не скрыл, ничего не смягчил, но охотнее всего говорил о милости Божьей, о любви людей.
— Господин пастор, — сказал он, узнав, что тот непьющий по убеждению, — если вы знаете, какое это зло, какой грех, очень вас прошу, поговорите об этом с кафедры и на занятиях перед конфирмацией. Покажите на моем примере, каков пьяница, объясните, что он плохой сын, жестокий муж, позор для общины и для церкви, расскажите, как губительно пьянство для человеческого общества.
Уходя, пастор вынужден был признаться себе, что проблему пьянства он еще не рассматривал так глубоко, не представлял себе, насколько страшна та пропасть, в которую падает пьяница.
К Ужеровым он пришел, когда вся семья собралась к столу. Уважаемого гостя пригласили в комнату, и вскоре бабушка принесла ужин. Пастор еще ничего не ел, так как он специально старался не попасть в дом к обеденному вре-мени, но здесь ему пришлось-таки сделать исключение, да и кто бы мог устоять перед приветливым приглашением бабушки Ужеровой и перед немой просьбой в глазах Доры? Разговор с Мартыном Ужеровым, потом со Степаном оказался действительно интересным. С первым он говорил о России, с последним — о летной школе. Слушая их, пастор Моргач отметил про себя, что простые крестьяне много читают и прочитанное остается в их памяти, как в сокровищнице.
«Подумать только, что может получиться из словака, когда он на длительное время выбирается из своей деревни», — подумал пастор во время беседы.
Наконец, он пришел туда, куда ему так хотелось попасть, — к Янковскому. Он провел у него почти весь вечер. Пастор много слышал об этом странном человеке, отшельнике, как его многие называли в Зоровце. И видел он его уже не раз, но лишь сегодня, сидя вместе с ним за столом, он смог рассмотреть его спокойное лицо с высоким лбом, сжатыми губами и мудрыми, печальными глазами.
Аннушку он не застал, она была на уроке музыки. От Ужеровых пастор Моргач узнал, что Янковский тоже побывал в русском плену, и ему захотелось услышать, что он думает об этом большом народе.
Он заговорил о нынешних переменах в России.
Об этом ему подробно рассказали два русских беженца, с которыми пастор встретился в Дал-матии.
— Знаете, господин пастор, — сказал Янковский серьезно, — если судить по тому, как там обстоят дела, то может показаться, что этот народ ждет экономическая и моральная гибель; однако он не погибнет, потому что Сам вечный Творец и Строитель воздвигает там Свое здание на вечной основе.
И затем он с воодушевлением стал разворачивать картину духовного пробуждения людей, которые приобщились к Евангелию. Матьяс говорил трезво и спокойно, он описывал горячую любовь к Христу, готовность людей жертвовать собой при распространении Евангелия.
Это была не эксцентричная речь религиозного фанатика, а скорее сообщение беспристрастного свидетеля.
— А какую позицию заняли вы по отношению к этим собраниям и ко всему этому движению? — спросил его пастор настороженно.
— Позицию брата к братьям, — улыбнулся Янковский. — В Россию я пришел самым несчастным человеком, а они повели меня к Христу, и Христос меня принял, очистил и спас.
Легкая тень омрачила лицо молодого служителя церкви. Но вдруг открылась дверь, и на пороге появилась молодая, ясная, как весеннее утро, девушка. Она несла перед собой горящую лампу, которая освещала ее лицо.
— Добрый вечер, — сказала она.
Ах, это был тот самый серебристый голос, певший ту чудную песню, которая, как утверждает доктор, спасла ему жизнь! Как она попала в эту крестьянскую хижину, такая нежная, милая? Он невольно встал и поклонился. Она, немного покраснев, поставила лампу на стол и приветствовала гостя в своем доме. Пастор поспешил объяснить, почему пришел: ему хотелось поблагодарить отца и дочь за их милосердную помощь. Одновременно он попросил девушку спеть ту чудную песню, которая спасла ему жизнь и которую он не мог вспомнить. Возможно, он не стал бы просить об этом, если бы знал, какую бурю вызовут в его душе слова песни. Но слово было сказано! Девушка при-слонилась спиной к большой кафельной печи и запела чистым прекрасным голосом: Буря, Господь, завывает, Как страшен сердитый гул! Туча нам свет застилает, Мы гибнем, а Ты заснул. Или Тебя не тревожит, Что смерть окружает нас? Грозный вал наступает и может Ладью поглотить тотчас.
И как искреннее покаяние прозвучал последний стих: Буря, Господь, миновала, Ив сердце настал покой! Солнце опять засияло Над стихнувшей вдруг водой. Будь же со мною, Спаситель! Твой мир Ты во мне храни И в небесную Божью обитель На вечный покой прими.
Когда девушка закончила песню, в комнате на мгновенье наступила благоговейная тишина. Прервал ее пастор; он встал и произнес несколько слов благодарности. Затем простился и Янковский проводил его до ворот. Но песня сопровождала его; она звучала в его ушах, чтобы он ни делал, до самой ночи.
Наконец он дал выход своим чувствам: «Да, эта мудрая песня неожиданно помогла понять состояние моей души, где тоже — буря и непогода. Искушения меня преследуют… А что я сделал? Нет человека без греха. И я тоже грешник, но пока еще не могу сказать: «Он меня принял, омыл и спас». Но ведь так говорят сектанты. А разве те русские, которые среди бедствий распространяли свет Христа, были сектантами? Знания у моих прихожан тоже есть, но у тех русских не только знание, но и жизнь в Боге. Впрочем, и здесь есть настоящие оазисы веры: старая бабушка Симонова живет в Боге, Янковский тоже и Аннушка поет: «К Тебе я взываю, покой дай душе моей!» Она, конечно, может сказать, что именно отец привел ее к Господу, и Бог ее принял. А я, пастор, не могу этого сказать о себе! Как же мне проповедовать? ! Проповеди мои мне самому не нравятся, как же они могут удовлетворять людей? Зоров-чане каждое воскресенье приходят слушать меня, хотя что я могу им дать! Но к чему такие мысли, Август? Кроме нескольких студенческих проделок, я ни в чем не виновен. Сколько школ я прошел!
А они — лишь простые крестьяне. Зачем я сравниваю себя с ними, я, рукопо-ложенный священник?! Мне нужно искать общения со своими братьями-служителями, а то я здесь опрощусь совсем. Ни к чему мне этот изнуряющий душу самоанализ, просто лучше надо готовить свои проповеди…» Молодой человек зарыл голову в подушки и закрыл глаза, чтобы заснуть, но в его душе звучало: «О, я гибну, к Тебе я взываю, покой дай душе моей!» «Так хорошо и мудро наш пастор никогда еще не проповедовал, — говорили люди, выходя из церкви, — он станет хорошим проповедником».
Молодой пастор теперь старался не только лучше готовить воскресные проповеди, но и утренние богослужения, которые перед Рождеством проводились ежедневно. Его предшественник проводил такую службу только три раза в неделю, но теперь старый порядок был восстановлен. Все больше людей приходило в церковь, причем самыми прилежными были те, кто по средам, пятницам и воскресеньям вечерами собирался у Янковского. Неожиданно молодой пастор заметил, что и в нем самом происходят изменения. Прежде он только по долгу службы готовился к своим проповедям, а теперь, размышляя над Словом Божьим, он ощущал незнакомую ему прежде радость.
Казалось, что книги истинно верующих пасторов открывали ему глаза на божественные истины, о которых он до сих пор ничего не знал. Он учился сам и с кафедры стал говорить лишь то, что для него самого было важным. Пастор знал, что некоторые из членов его общины собирались у Янковского, но, когда его второй помощник по хозяйству Стах сказал ему об этом, он почувствовал что-то недоброе. Моргачу не хотелось, чтобы в его общине возникла одна из тех сект, о которых так часто говорили его братья-служители на пасторских конференциях. Он ничем не выдал своего беспокойства и сказал Стаху, что сам разберется в этом. За две недели до Рождества он появился у Янковского и был встречен очень радушно. Ему предложили почитать Слово Божье, но он отказался и до конца собрания не проронил ни слова.
Уходя, Август Моргач подумал, что у этих «библиистов» есть чему поучиться. Как этот простой человек понимал Слово Божье! Как о многом оно ему говорило! Какие глубокие истины он из него черпал! Он говорил с такой же силой, как и выдающиеся мужи церкви, книги которых пастор изучал. Как он находил все, что указывало на второе пришествие Мессии, и как убедительно он доказывал, что каждый человек лично должен принять Сына Божьего!
Собрания у Янковского очень заинтересовали молодого служителя церкви. Он стал регулярно бывать там и внимательно слушал все, о чем говорилось; все привыкли к его молчаливому присутствию.
К Янковскому потянулись люди, и, хотя в деревне по-разному относились к этим собраниям, желающих глубже узнать Священное Писание становилось все больше и больше.
За неделю до Рождества вечернее собрание провел книготорговец господин X.; он уже несколько дней жил у Янковского. С особенным вниманием выслушав его, пастор Моргач пригласил этого необычайно смелого в суждениях человека к себе домой. И не напрасно: в эту ночь оба почти не спали; лишь после полуночи затихла жаркая словесная баталия. Утром пастор, не выспавшись, пошел на раннее богослужение, и ему было трудно произносить проповедь. «Сегодня Янковский вряд ли поблагодарит меня», — подумал он с горечью и не обрадовался, когда увидел его в церкви. «И зачем я пригласил к себе этого противного книгоношу? — размышлял он.
— Когда Янковский проводит свои собрания, я ничего не имею против; но такому самонадеянному фарисею я не позволю сбивать с пути истинного членов моей общины!
— Что ты имеешь против этого человека? — укоризной спрашивала мать сына. — Он такой скромный, приятный, ты же, вместо того чтобы дать гостю спокойно отдохнуть, всю ночь ссорился с ним, а вот от него я не услышала ни одного обидного слова.
— Сказать тебе, что он мне говорил своим тихим, ровным голосом? — нервно отозвался сын. — Он смел утверждать, что величайшее зло евангелической церкви — ее необращенные и невозрожденные пасторы.
— Он это сказал? Ну и что? Ведь тебя он к ним не причисляет? Неожиданно из кухни донеслось подозрительное шипение, и мать поспешила туда. А ее сын бросился в кресло перед письменным столом, закрыв руками лицо. «А к кому он может меня причислить? — подумал он. — Я и сам не уверен, что грехи мои прощены, не уверен в своем спасении». — «Вы господин пастор, — говорил ему книгоноша, — благородный человек, у вас добрые намерения, честные устремления, но для вечности этого недостаточно. До тех пор пока Христос не станет главой вашей жизни, ни Богу, ни вашей общине, ни вам самим никакого проку не будет от добрых дел. Ветхозаветное требование: «Уклоняйся от зла и делай добро» настоящего израильтянина, как и Никодима, не удовлетворяло. Необходим был Новый Завет, провозглашенный устами Христа: «Должно вам родиться свыше!» Ветхий Завет по праву требует: «Ты должен! Отдай!» А Новый предлагает новое сердце и новый дух! Никогда человек со своим старым греховным сердцем не перестанет делать зло; а тот, кто пытается делать добро своими силами, все равно вынужден будет признать вместе с апостолом Павлом: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю». Все это верно. Но также верно и то, что Иисус Христос зовет нас к Себе, что Он нашим душам обещает мир. Этот мир приходит лишь в результате полного примирения с Богом, когда Он прощает нам наши грехи. Он обещает дать нам жизнь. «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть, быть чадами Божьими». — «И всего этого у меня, пастора евангелической церкви, до сего дня не было? Нужно было прийти какому-то книгоноше, не видевшему ни гимназии, ни университета, чтобы вывести меня на верный путь? На верный ли? — На путь экстравагантных сектантов!» В это время раздался погребальный звон колоколов. Он напомнил пастору о его обязанностях. Похороны должны были состояться в другой деревне, и через некоторое время пастор вместе с учителем и церковным помощником в удобных санях помчались по заснеженной дороге в сопровождении ликующей детворы, гроздьями повисшей на санях.
В следующую среду Августу Моргачу предстояло ехать в Л. на очередную миссионерскую лекцию. Эти лекции с недавнего времени читались пасторам с целью помочь им оживить религиозную жизнь общин. Предстояла встреча с коллегами, и он надеялся, что это отвлечет его от тревожных дум, поможет восстановить потерянное равновесие и вернет его душе мир.