детская писательница

Возвращение

Довольные и счастливые возвращались Степан и Пётр в Дубравку. Им хотелось со всяким встречным делиться своим счастьем. По пути они подбирали усталых пешеходов. Попался им и один горький пьяница. Человек этот всюду слыл первым забиякой и отчаянным буяном. Рассказывали, что однажды зимой он на последние гроши нанял музыкантов, заставил их влезть на высокое дерево и там играть. Сам он в это время лежал на снегу под деревом, слушая их оттуда. Друзья перебинтовали ему ушибленную ногу и помогли улечься в телеге. Степан начал объяснять ему. что Бог сотворил человека по образу и подобию Своему и послал в мир Своего Сына Иисуса Христа для спасения.
Сперва из уст пьяницы сыпались проклятия и бранные слова против Бога, людей и самого Степана. Но видя, что Степан не раздражается, а с любовью продолжает свои увещания, он перестал ругаться. Степан разъяснил ему, что подобной жизнью он служит дьяволу и что путь, по которому он идёт, ведёт к погибели. Кончилось тем, что этот человек расплакался и всю остальную часть дороги не проронил ни слова. Когда они подъехали к его дому, он никак не мог сойти с телеги, его больная нога онемела. Друзья подхватили его под руки и повели к дому.
— Не упрекайте его, матушка, — обратился Степан к его матери, — это ни к чему не приводит. И я раньше бывал в таком состоянии, и когда моя мать встречала меня упрёками, этим она причиняла вред только своей душе; меня же её упрёки приводили только в ярость. Дайте ему лучше горячего супу да сделайте холодную примочку на больное колено.
Женщина удивилась доброте Степана. Но еще больше удивилась она, когда, окинув глазами их убогое жилище, Степан обратился к её сыну:
— Как у вас, однако, печально. Ничего у вас нет, а виновато в этом вино. Голые стены, неопрятная постель, грязная одежда, пустая комната; и всему причина — вино. Вы ведёте жалкую животную жизнь.
Давайте вместе помолимся, чтобы Господь избавил вас от пьянства: Он в силе это сделать! Он меня избавил от власти дьявола. Он может это сделать и с вами.
Степан и Пётр уже давно уехали, а бедная женщина всё вспоминала, как они здесь преклонили колена и вместе с ней просили Бога послать свыше помощь ей и её сыну. И сын впервые увидел, как в доме всё бедно и неприглядно. Он как бы очнулся от глубокого сна. сознавая, что до сих пор жил, как животное. Ему стало невыносимо стыдно. Голые стены, казалось, обвиняли его: ты пропил всё, что принесла с собою жена. А бедная жена! Когда они поженились, он любил её, но потом начал пить и изводить её своей жестокостью. Она жила бы ещё сегодня, если бы он не свёл её побоями в могилу. И теперь она обвиняет его перед Богом…
Он горько заплакал. Когда мать, желая утешить его, подошла к нему, он грубо оттолкнул её, говоря:
— Ты научила меня пить! Почему ты не предостерегала меня в молодости от пьянства! Ты никогда не говорила мне о Боге: во всём виновата только ты! Несчастная женщина сознавала справедливость его слов, а потому не отвечала ни слова. Она сама давно пристрастилась к вину и давала его сыну. Но она пила его умеренно, и это не мешало ей работать и вести хозяйство. Сын же впал в сильное пьянство и расточил всё их имущество. Ужасна даже одна только мысль о том, что родителям придётся слышать в аду стоны детей, в которых будет слышаться обвинение: «Вы, вы виноваты в этом!»
Наши путники в это время были уже дома. Пётр сошёл около дома, забрав купленные им в городе вещи. Распрощавшись со Степаном и договорившись о скорой встрече, он весело пошёл в избу. Крачинская стояла у плиты, размышляя: принесёт ли сын домой вырученные от продажи полотна деньги или пропьёт их снова? Последнее её нисколько б не удивило, так как это повторялось из года в год.
Пётр вошёл в кухню, весело и сердечно приветствуя мать:
— Здравствуй, матушка! Как поживаешь?
— Слава Богу, хорошо, сынок! Ну как ты съездил, удачно?
Они вошли в недавно побеленную комнату.
Положив тюк на пол, Пётр развязал узел и передал матери пирог, испечённый старушкой Прибовской. Затем отдал ей платок, который купил в подарок, зная, что она давно хотела такой иметь. Он рассказал ей, как добра была к ним Прибовская и какие сердечные приветы она передала ей.
От радости Крачинская не знала, плакать ей или смеяться. Радостно обняв сына, она его крепко поцеловала. Его забота глубоко её тронула. Засуетившись, она принялась готовить сыну обед. За обедом он ей рассказал, сколько денег выручил за полотно и сколько заплатил за шерсть и бумагу. Сказал и, что Прибовская заказала ему большой кусок полотна на платки господину Каримскому и на кухонные полотенца. Оставшиеся от покупки деньги Пётр полностью отдал матери.
— Не отдавай всё, оставь кое-что и для себя, — уговаривала она его.
— Что ты мне сама дашь, я приму охотно, — сказал Пётр, — но сам не возьму ни копейки. Довольно и того, что прежде тебя обманывал, удерживая часть вырученных денег. Прости меня за это, пожалуйста! Пётр с такой мольбой смотрел на мать, что у старушки навернулись на глаза слёзы.
— По дороге я думал о тебе. Сколько я тебе причинял забот, не забуду до самой смерти и надеюсь с Божьей помощью доказать это. хотя я и не родной сын тебе…
— Ах, зачем ты так говоришь? — печально произнесла Крачинская. — Когда я принесла тебя в дом после смерти моего мальчика, ты был моим утешением. Мне казалось, что мой малыш вернулся ко мне.
Но пока за тебя платили, у меня всегда было чувство. что ты чужой. Когда же за тебя перестали вносить деньги, я была рада, что ты стал моей собственностью. С тех пор прошли годы, и я совсем забыла, что ты не мой сын. Любопытно, однако, живы ль ещё твои родители?
— Мои родители? — От волнения Пётр вскочил с места. — Да если б мои родители предъявили теперь на меня свои права даже перед судом Божиим, я и там заявил бы. что не знаю их. А тебя взял бы за руку и сказал: «Вот моя мать!»
Никогда Крачинская не забудет этих слов, не забудет и искренности, с которой они были сказаны. В его голосе было слышна вся горечь оскорблённой души. И неудивительно, с детства Петру пришлось страдать: кто бы на него ни сердился, будь-то молодой или старый, каждый упрекал его за неизвестность происхождения. Так, к сожалению, часто случается: родители преступают закон Божий, а невинные дети должны всю жизнь потом носить на своём челе печать стыда. Эта печать с раннего детства легла на чело Петра, не знавшего родительской ласки.
Мать и сын проговорили до поздней ночи. В этот вечер Крачинская окончательно и навсегда примирилась с мыслью, что в их доме не будет открыт трактир.
Она больше не жалела о том, что Пётр сделался «мечтателем». Он стал сейчас совсем другим. До этого он никогда не оказывал ей ни признательности, ни любви.
И у Хратских в доме всё ещё горел свет. И здесь никто не торопился идти спать. У каждого была причина для радости. Степан не забыл ни одного поручения и продал всё очень выгодно. Но это ещё не всё: матери он привёз кофе и сахару от тётушки Прибовской, детям — картинки от Урсини, дедушке — лекарство от кашля, а бабушке — средство от ревматизма. Степан едва успевал отвечать на сыпавшиеся ему со всех сторон вопросы. Все радовались, что тётушка обещала посетить их, когда её барин поедет на дачу. Но больше всех они радовались возвращению Степана, и что его поездка была так удачна.
Когда, наконец, все ушли на покой, Степан остался наедине с отцом. Он хотел отчитаться перед ним и отдать вырученные деньги. Считая их, Степан вдруг замялся и яркая краска залила его лицо.
— Ты нечаянно обсчитался? — спросил Хратский.
— Отец, — ответил Степан, открыто глядя ему в глаза, — не хватает полмеры кукурузы, которую я не продал.
— Не продал?.. Почему? — удивился Хратский. Степан не без смущения рассказал отцу, где он оставил кукурузу. Затем он добавил:
— Вы позволили мне купить себе новую шляпу, но я не купил её: обойдусь и старой. Бог хотел, чтобы я помог этим бедным людям. Вы не сердитесь на меня?
— Ах, Степан, Степан! — со вздохом проговорил Хратский. — Не говорил ли я тебе, что ты никогда не забудешь зла, которое я тебе причинил? Ты думаешь, что я навсегда останусь злым и никогда уже не исправлюсь…
Степан не сразу ответил. Он хотел было уже просить прощения у отца, но передумал.
— Я не думал о вас ничего дурного, батюшка, но прошу Господа, чтобы Он вполне обратил ваше сердце, и я верю, что Он сделает это. Одного только я не знаю, желаете ли вы сами от всей души служить Господу? Вы этого никогда не показываете ни словом, ни делом. Не хотите ли вы сказать с Иисусом Навином: «Я и дом мой будем служить Господу»?! Вы хороший земледелец, дело у вас, как вы знаете, всегда шло хорошо, потому что в работе мы, сыновья, всегда слушались вас. Начните служить Господу, и мы все пойдём за вами. Тогда никто из нас не будет бояться поступать по воле Божией и делать доброе. Решитесь же сегодня, батюшка, и скажите: «Я и мой дом будем служить Господу!»
Хратский был бледен.
— Верь мне, сын мой, что и я хотел бы служить Богу, но не могу угодить Ему, потому что я грешный человек.
Скажем же теперь это вместе Господу, батюшка, — промолвил Степан, опускаясь на колени.
Хратский последовал примеру сына.
— Господи, — молился Степан от всего сердца, — мой отец желает служить Тебе. Он сознаёт себя грешником; прости ему, Господь, грехи его. Ведь ты пришёл взыскать и спасти погибших. Итак, помоги ему с этого дня служить Тебе. Аминь.
Некоторое время они молча стояли на коленях.
Наконец Дух Святой открыл уста Хратскому.
Боже, будь милостив ко мне, грешнику, простонал он. — Прости мне мои тяжкие грехи, прости меня за то зло, которое я причинил Степану. И я желаю вместе с домом моим служить Тебе. Помоги мне в этом и прими меня по милости Твоей! Аминь. Велико было удивление Блашко, когда на следующий день к нему пришёл Хратский. «Что ему нужно?» — подумал про себя Блашко. Хотя за время болезни Степана эти семьи стали намного ближе, мужчины всё-таки избегали друг друга, лишь изредка обмениваясь словами.
Очень трудно человеку начать разговор с тем, кого он долгое время сторонился. Нелегко было и Хратскому заговорить с Блашко. Каково же было удивление Блашко, когда он услышал такие слова:
— Я пришёл, сосед, просить у тебя прощения. Я напрасно наговорил на тебя тогда из-за межевого камня. Я знаю, что ты его не переставлял, для этого ты слишком честен. Прости мне всё и будем, как прежде, добрыми соседями!
— Да, простим друг друга, — ответил тронутый Блашко, подавая руку Хратскому. — Меня радует, что ты пришёл ко мне. Пусть всё будет опять по-старому! Оба облегчённо вздохнули, когда после стольких лет вновь смогли дружелюбно смотреть друг другу в глаза.