детская писательница

Любовь, скорбь и победа

Вечерело. Степан возвращался домой из Боровска, куда ходил навестить бабушку. Он задумчиво шёл через лес. О многом нужно было ему сейчас подумать. Он с радостью узнал, что Каримский передал свою аптеку провизору Урсини — — на благоприятных для последнего условиях. Кроме того, Николай Каримский предложил Степану за свой счёт отстроить помещение для собраний.
Степан был рад, что так хорошо устраивались дела Урсини. В дни испытаний Урсини сумел прославить Бога. Но как он будет служить Господу в других, лучших условиях жизни? Будет ли и теперь прославляться Бог в его жизни и делах?
Степану вспомнилось также посещение подруги сестры Николая Каримского. Степан заметил взгляд. которым Николай проводил уходившую. «Она ему также дорога, как дорога мне Марьюшка, — подумал про себя Степан. — Я тоже счастлив при одном её появлении. Сам Бог влагает в наши сердца любовь к окружающим. Я, слава Богу, люблю всех людей и готов для них всё сделать, но Марьюшка мне дороже всех».
Степан остановился. Он проходил как раз мимо мельницы. На этом месте он впервые после долгой разлуки встретился с Марьюшкой. Здесь он и свидетельствовал ей о полученной благодати. Как всё, однако, изменилось вокруг за это время! Тогда всё было покрыто льдом; теперь вода в изобилии стекала на поросшую зеленью и цветами плотину. Толстый слой снега покрывал тогда кусты и деревья; теперь свежая зелень блестела на солнце. Тогда тут было так тихо, что, казалось, можно было слышать своё собственное дыхание; теперь из лесу доносилось пение птиц, жужжали пчёлы, разные насекомые кружились в воздухе, бабочки весело перелетали с цветка на цветок.
Всюду была жизнь! «Зима уже прошла, мысленно повторял про себя Степан стих из Библии.
— дождь миновал, перестал; цветы показались на земле,., и голос горлицы слышен в стране нашей. Смоковницы распустили почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!» (Песни Песней 2, 11-13) «Что это я? — прервал свои мысли Степан, укоризненно качая головой. — Это ведь прообраз Небесного Жениха и Церкви. Так может только Он говорить душе. Как я мог применить эти слова к человеческим мыслям?»
Господи, прости меня. — тихо произнёс он, закрывая лицо руками. — — Я не могу справиться со своими чувствами, во мне такая же весна, как и вокруг меня. Думаю, что и это от Тебя, Господи!
Тут в кустах запел соловей. Всё громче и громче звучала его песня; счастливая птичка пела гимн любви.
Степан увидел, что соловей сидит над гнёздышком, свитым на ветке над самой водой, в котором притаилась его подруга. Повернув в его сторону головку, подруга слушала далеко раздававшиеся трели. «Они любят друг друга! Всё в природе дышит любовью; всё и… я! Да, я люблю Марьюшку и жажду её любви. О, если бы мы принадлежали друг другу, как эти птички!»
Степан с усилием заставил себя уйти с этого места, так много говорившего его сердцу. Он поспешил выйти на луг. Вслед ему неслась песнь соловья. Степан пошёл прямо через луг, чтобы напиться студёной воды из родника, вытекавшего из скалы и служившего границей соседних владений. Здесь он однажды повесил кувшин, чтобы прохожий мог утолить жажду. Люди не знали, кто это сделал, но в душе благодарили неведомого благодетеля.
Рядом с ключом росло дикое вишнёвое дерево, а по обеим его сторонам возвышались две ёлки. Какой это был живописный и красивый уголок! Прислонившись к скале, Степан залюбовался чудным Божьим миром. Но несмотря на все усилия сосредоточить свои мысли на чём-либо другом, Степан снова и снова возвращался мыслями к Марьюшке.
Вся долина представлялась ему раем, блаженным обиталищем первых людей — Адама и Евы. Как, должно быть, любил Адам Еву! Как безмятежно могли они жить друг для друга пред лицом Божиим! Ему пришла в голову мысль, что хорошо было бы и ему построить здесь небольшую избушку. Это избушка была бы его собственностью, и в неё он ввёл бы Марьюшку. Степан решил вскоре спросить Марьюшку, согласна ли она с ним разделить радость и горе, став его женою.
Погружённый в свои мысли, Степан не заметил Петра, вышедшего из кустов.
Откуда ты, Пётр?! изумлённо спросил Степан.
— Наконец-то я тебя нашёл! Я не мог уже дождаться тебя и пошёл тебе навстречу!
Пётр радостно кинулся Степану на шею.
— Отчего ты так счастлив, Пётр?
— Ах, у меня такая радостная весть! Я получил письмо от господина инженера! — торжественно сказал Пётр.
— В самом деле? Ну, как он себя теперь чувствует? Утешается ли он в Боге?
— Этого я не знаю, он о себе ничего не пишет.
Оба друга тихим шагом шли в сторону селения.
— А что же он тебе пишет?
— Во-первых, он благодарит нас с тобой, что мы были на похоронах. Наше присутствие было для него большой поддержкой. Затем он пишет, что брат Урсини сообщил ему, что я сомневаюсь, не забыл ли он о моём деле. Он просит меня не беспокоиться; он был уже в Германии в том учебном заведении, которое наметил для меня. Там оказалось для меня свободное место. Он советует мне торопиться с постройкой, так как осенью хочет сам отвезти меня туда. Что ты скажешь теперь, Степан?
— Не могу достаточно благодарить Господа, что Он так позаботился о тебе. Я так рад, что ты теперь серьёзно можешь заняться изучением Слова Божия, чтобы потом работать на ниве Господней. Когда я был на военной службе, мне тоже хотелось поступить в такое училище. Но я сказал тогда себе, что раньше пойду на родину и засвидетельствую своим, что сотворил со мной Господь. Как же мне теперь не радоваться за тебя и с тобой? Как не благодарить за всё это Господа? Но, в сущности, я до сих пор не знаю, как вы с инженером завели разговор об этом?
— Я давно уже хотел тебе это рассказать, Степан, и просить у тебя совета. Но всё время я как-то стеснялся начать этот разговор, хотя ничего дурного тут нет. Вернёмся обратно к ключу, там я тебе всё расскажу. Степан охотно согласился, и друзья удобно расположились под вишнёвым деревом. Темнело. Над лесом зажглась вечерняя заря. Сумерки, как тёмные крылья, распростёрлись над землёй. Друзья уже не могли ясно различать друг друга, и Петру это было очень кстати.
— Степан, — начал Пётр, — я так люблю Марьюшку, что ни тебе, ни кому другому не могу выразить это словами!
Степан вздрогнул и чуть не с ужасом посмотрел на Петра.
— Одного не знаю, — уже с некоторым облегчением продолжал Пётр свою исповедь, — любит ли меня Марьюшка. Я думаю, что да. Но я, ты знаешь, беден, а Блашко — человек гордый. Вряд ли бы он отдал за меня свою дочь. Не знаю, как случилось, что я всё это рассказал господину инженеру, и он захотел мне помочь. По окончании училища он обещает устроить меня на хорошее место при железной дороге, чтобы мне тогда можно было жениться на Марьюшке. Но я не знаю, как мне теперь поступить? Поэтому я хочу спросить тебя, Степанко, советуешь ли ты мне сейчас узнать у Марьюшки — любит ли она меня и согласна ли ждать или отложить пока этот разговор… Наступило молчание. Степан смотрел в землю с тем чувством, какое, наверное, было когда-то у Адама. Он во мраке искал потерянный рай и не мог найти. Почему Пётр именно ему задал этот вопрос? И он должен был дать совет…
— Что же ты ничего не отвечаешь, Степанко? — удивлялся Пётр.
— Не так-то легко дать совет в этом деле, — еле слышно ответил Степан. Он старался говорить как можно мягче, хотя в его сердце вспыхнула горечь против любимого друга. Пойдём теперь домой.
Завтра я скажу тебе моё мнение.
Оба встали.
— Хорошо, Степан, я послушаю твоего совета, хотя охотнее всего я пошёл бы ещё сегодня к Марьюшке. Но вместе с тем я и боюсь… Если она мне откажет, переживу ли я это?
Пётр был так занят своими чувствами и мыслями, что не обратил внимания на молчание Степана. Они молча дошли до того места, где тропинка расходилась в разные стороны. Пожав друг другу руку на прощание, друзья расстались.
Хратский удивлялся, где так долго пропадает Степан? Все уже давно поужинали, а его всё не было.
— Наверное, он остался ночевать у бабушки. — решила Ветка, и на этом все успокоились.
А Степан в это время лежал в огороде под грушевым деревом. Он не замечал, как летело время. Одно только он сознавал: если ему не поможет Иисус Христос, ему ни за что не устоять в этой борьбе. «Я поднял его с дороги, чтобы он не погиб, а он отнимает у меня теперь мою любимую. Но нет, Марьюшку я ему не уступлю. Что я буду делать, если он женится на ней? Он говорит, что не переживёт её отказа. А что станет со мною, если я её потеряю? Пётр уедет в Германию, а я останусь здесь, думая день и ночь о невесте другого… Это грех. Нет, Пётр, не могу я тебе её уступить!» Ему припомнились слова, сказанные ему Марьюшкой после его болезни. Он чувствовал, что они давали ему право надеяться на её согласие. Но если Пётр завтра пойдёт к ней, и у Марьюшки не хватит решимости ему отказать? Однако опередить товарища в этом деле Степан не чувствовал себя вправе.
«Иди сейчас же к ней, — нашёптывал ему голос искусителя. — Завтра утром ты можешь сказать Петру, что она уже связала себя обещанием тебе». «Отойди от меня, сатана, — с ужасом твердил Степан. — Какими глазами я смотрел бы тогда завтра на Петра? Он мне доверяет, он на меня надеется. Я должен ему дать добрый совет…»
Степан чувствовал, что власть тьмы надвигается на него. Он стал молиться. С горькими слезами просил он Господа не требовать от него самоотверженной любви к Петру, способной заставить его добровольно отдать товарищу Марьюшку. Но сегодня, казалось, Господь был неумолим.
«Люби ближнего своего, как самого себя».
«Отвергни самого себя, возьми крест свой и следуй за Мною». — «Что пользы человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» — «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». — «Сын Мой, дай Мне сердце своё!»
Господь требовал в Своё полное владение сердце Степана; но как больно было Степану… Он думал, что давно уже отдал своё сердце Богу, но теперь понял, что это ещё не так, и у него не хватает сил, чтобы это сделать.
Вокруг и внутри Степана всё померкло. Ломая в отчаянии руки, он твердил:
— Не отдам её, Господи, не могу отдать её. Ему казалось, что светлый образ Марьюшки удалялся от него. Она, приносившая ему всегда радость, никогда не покидавшая его мыслей и сердца, казалось, теперь покинула его, и он остался один. Некоторое время он, как мёртвый, лежал на земле. Он переживал минуты страшной вечности, ожидавшей званых, но неизбранных, не оказавшихся достойными, не бодрствовавших до конца.
Снова и снова возносил Степан свои молитвы.
— Господи, — шептал он, — помилуй меня! Обрати снова Своё лицо ко мне, Боже мой! Я согласен всё потерять и отдать, кроме Тебя; только не покидай меня! Тебе отдаю своё сердце: возьми его! Отдай Петру Марьюшку, но дай Себя мне, потому что без Тебя я не могу жить!
Кругом царила ночная тишина. Дивный мир наполнил сердце Степана. Сердечные терзания, страх, возмущение — всё прошло. На груди Христа он снова нашёл полный и вечный мир.
На рассвете Степан входил в дом Петра.
— Я много думал ночью о нашем вчерашнем разговоре.
— серьёзно начал Степан. — Я советую тебе сегодня же переговорить с Марьюшкой. Если Господь вложил ей в сердце любовь к тебе, она скажет тебе это. Если же она тебя не любит, то помни, Пётр, что мы не имеем права противиться воле Божией, даже если Он потребует от нас сердце!
Пётр не мог отвести глаз от лица своего друга. За одну ночь Степан как-то изменился; от него исходила какая-то таинственная сила, которой раньше Пётр не замечал в нём. Они вместе прочли письмо инженера и Слово Божие. Затем Степан горячо помолился, прося Господа направить всё дело Петра к Своей славе. На этом друзья расстались.
— Я пойду косить закраину нашего луга. — сказал Степан Петру, заодно скошу и луг Блашко.
Марьюшка позже придёт раскидывать сено; тогда и ты можешь пойти с ней на луг. Тем временем тебе и удастся переговорить с ней.
С чувством благодарности Пётр последовал совету товарища. Час спустя Пётр уже шёл рядом с Марьюшкой. Около источника им встретился Степан, возвращавшийся с работы.
— Я там уже скосил всю траву, — улыбнулся он, избегая сияющего взгляда Марьюшки.
— Спасибо, Степан! — поблагодарила Марьюшка, протянув ему руку.
Ему пришлось подать ей руку, и теперь он не мог не взглянуть на это милое и дорогое ему лицо. Он чувствовал, что Марьюшка навсегда останется в его сердце; сознавал также, что Сам Господь даровал ему Свою благодать и силу, чтобы пожертвовать для Петра — Не буду вас задерживать, — сказал он, торопясь уйти, — ещё до наступления жары вам нужно раскидать сено.
Марьюшка с удивлением смотрела вслед удалявшемуся Степану, не понимая причину его поспешности.
Работа быстро продвигалась вперёд. Пётр рассказал Марьюшке о письме инженера, и тут он впервые сказал Марьюшке о намерениях его благодетеля относительно него. Марьюшка слушала его с большим интересом. Так в разговоре они подошли к вопросу, который интересовал Петра. Марьюшка сама пришла на помощь ему, спросив:
— Так ты больше не будешь ткачом? Разве ты разлюбил своё ремесло?
— Нисколько. Но одним ткацким делом в наше время просуществовать нельзя.
— Вам вдвоём немного ведь и надо, — удивлённо заметила Марьюшка.
— Не всегда же мы будем жить вдвоём, — ответил Пётр, глядя на Марьюшку.
Она его не поняла.
— Ты думаешь жениться?
— Тебя это удивляет, Марьюшка? Я молод, а мать моя уже стара. Кроме неё у меня никого нет на свете. Мне также хочется кого-то иметь, кто делил бы со мной радость и горе, для кого я мог бы работать. Что же удивительного в том, что я желаю иметь жену, которая служила бы Богу вместе со мной?
Это меня нисколько не удивляет, — ответила Марьюшка, краснея от упорного взгляда Петра. — Но ты никогда раньше не говорил об этом.
— Не заговорил бы я с тобой об этом и сегодня, если бы не решил узнать от тебя, согласна ли ты выйти за меня замуж и ждать меня до моего возвращения из Германии?
— Что ты, Пётр? — испуганно произнесла Марьюшка, отступая невольно назад.
— Ах, Марьюшка, я уже давно, очень давно люблю тебя; а как я тебя сейчас люблю, я даже выразить не могу. Но я бедный и знаю, что не устрою твоего отца. Поэтому я поступлю в учебное заведение, чтобы ещё многому научиться. Когда я по окончании курса получу хорошее место, которое даст мне возможность прокормить жену, я попрошу твоего отца отдать тебя мне, если ты любишь меня, Марьюшка. Земных благ у меня нет, нет даже своего собственного имени, но у меня есть на небесах Отец и имя, которое мне даровал Иисус Христос. Если ты любишь меня, то обещай, что подождёшь меня.
Пётр пристально смотрел на Марьюшку, не понимая причины её молчания. Бледнея всё больше, она молча выслушала его до конца. При последних его словах она сделала шаг вперёд. Пётр совсем растерялся, когда она вдруг, рыдая, закрыла руками своё лицо.
— Марьюшка, что с тобой? — — смущённо спрашивал Пётр, стараясь отвести от лица её руки.
Немного успокоившись, Марьюшка проговорила сквозь слёзы:
— Никогда, Пётр, не постыдилась бы я тебя: ведь ты чадо Божие. Верь мне, что я люблю тебя, как родного брата. Мне очень жаль, что ты так одинок в мире. Я охотно пошла бы за тебя замуж, даже если бы ты был бедным ткачом; тебе не нужно было бы покидать наши родные горы. Хватило бы у нас средств и для твоей матери. Но я не могу выйти за тебя замуж!
— Не можешь?..
Пётр схватил руку Марьюшки, крепко сжимая её в своей похолодевшей руке.
— Не можешь? Отчего же ты не можешь, если тебя не удерживает моя бедность?
— Оттого, Пётр, что будучи твоей женой, я всё время думала бы о Степане. Со дня его болезни я день и ночь думаю о нём. Никому на свете не сказала бы я этого, но тебе я обязана признаться в этом, иначе я обманула бы тебя и себя.
— А Степан знает об этом? — мрачно спросил Пётр.
— Степан? Откуда же ему знать? ответила Марьюшка, гордо выпрямившись.
Но при виде глубокого страдания, отразившегося на бледном лице юноши, Марьюшка опустилась на колени и снова заплакала. Ей было невыносимо жаль Петра, но помочь ему она не могла.
— Не плачь. Марьюшка! — после некоторого молчания сказал Пётр. Я понимаю, что ты не можешь мне дать своего согласия. Я не удивляюсь этому. Из нас двоих предпочтение заслуживает, конечно, Степан. Вот твоя вязанка. Пойдём домой… Она встала, отёрла слёзы и подала Петру руку.
— Не сердись на меня, Пётр!
— Я не сержусь, — ответил Пётр, взяв её за руку. Теперь они шли уже не так весело. Марьюшка была опечалена тем, что невольно заставила страдать Петра, не зная, чем же помочь ему. Пётр глубоко страдал, сознавая, что все его сладкие мечты о будущем в одно мгновение разлетелись. Они молча подошли к амбару. Пётр свалил с плеч сено и, немного помолчав, протянул руку со словами:
— С Богом, Марьюшка!
— С Богом, Пётр!
Слёзы опять неудержимым потоком полились из её глаз, но она больше ничего не могла сказать Петру в утешение. И он, не сказав более ни слова, также молча ушёл. Но домой он не пошёл. Ему необходимо было остаться одному, чтобы хоть немного оправиться от этого потрясения. Отыскав густой куст, Пётр бросился под ним на землю, как это сделал вчера Степан.
Вчера он говорил, что не переживёт отказа Марьюшки; сегодня слово отказа произнесено, но он ещё жив.
Он мечтал расширить свой домик, но зачем теперь делать это? Ведь «она» никогда не будет в нём жить. Если бы она по какой-нибудь другой причине отказала ему; но нет, она отказала ему из-за Степана. Зная Степана, конечно, и удивляться не нужно. Пётр чувствовал, что следует молиться, он не мог. В другом подобном случае он пошёл бы к Степану; тот, наверное, нашёл бы чем утешить огорчённого друга, но в эту минуту он не хотел даже видеть его. Но встреча с ним неминуемо будет. Степан придёт узнать, как кончилось у Петра объяснение с Марьюшкой. Что он ответит ему на это? «Ты — — препятствие моему счастью; если б не ты, ничто не мешало бы мне жениться на Марьюшке. Она вышла бы за меня и бедного, мне не пришлось бы даже уезжать в чужие края. Ты — причина моего горя!»
«Да, так я ему и скажу! — решил Пётр в своём горе. — Скажу ему, что по мне лучше б замёрзнуть тогда на дороге, нежели быть обречённым на полное одиночество. Что же мне теперь делать? Как дождаться осени? Мне необходимо отсюда уехать. К чему мне оставаться теперь здесь?»
Он вынул из кармана письмо барона и ещё раз перечитал слова: «В конце августа приеду за тобой». Теперь был ещё только июнь. «О, Господи! Что же мне делать? И посоветоваться даже не с кем», — в отчаянии думал Пётр. Он судорожно сжимал в руке письмо инженера. Вдруг он почувствовал непреодолимое желание увидеть его. Ему казалось, что ему стало бы легче, если бы он мог склонить голову на грудь этого человека.
Далее в письме говорилось: «И сказать тебе не могу, какое благодеяние ты мне оказал в ту минуту, когда я тонул в море страданий; твоё присутствие мне тогда напомнило, что у меня на свете остаёшься ещё ты и что я должен заботиться о тебе». «У меня на свете остаёшься ещё ты…» Эти слова так глубоко тронули Петра, что он зарыдал. Не были ли они — инженер и он — в одинаковом положении? У обоих нет и никогда не будет никого близкого сердцу; оба они были совсем одиноки на этой земле.
Если бы Пётр знал, где находится теперь инженер, он охотнее всего поехал бы к нему. Он стал бы у него слугой и ухаживал бы за ним, как сын, ничего не требуя от него, кроме пищи и одежды. Этим путём он избежал бы необходимости постоянно встречаться с Марьюшкой и Степаном. Но он бы никогда больше не слышал проповедей и свидетельств Степана об Иисусе Христе.
Невыразимая тоска наполнила огорчённое сердце Петра. «Господи, прости меня! Я возненавидел сегодня Степана…» — как стон слетели с его губ эти слова. «Но что поделаешь, если Степан всякого располагает к себе? Дорого пришлось ему, конечно, заплатить за свою любовь к нам; он чуть не умер за то, что привлёк нас к Тебе, — уже спокойнее рассуждал Пётр.
— А не любит ли сам Степан Марьюшку?»
Ему стало припоминаться многое такое, на что он прежде мало обращал внимания.
«Почему Степану и не любить Марьюшки, как люблю её я? Но будь он на моём месте, имел бы он такие же враждебные чувства, как я? О, Боже. Отец мой! Помоги мне в искушении!»
Пётр начал понемному успокаиваться, враждебные чувства отошли, уступив место молитвенному настроению. Молитва его была несвязной, но она достигла небес и была услышана Отцом Небесным.
— Что с тобой? — испугалась Крачинская, когда Пётр возвратился домой. — На тебе лица нет; ты весь осунулся и какой-то бледный. Уж не ушибся ли ты вчера при рубке леса?
— Нет, не беспокойся, матушка! У меня только немного болит голова.
Крачинская заварила ему настойку из каких-то целебных трав, и для успокоения матери он её выпил. Когда ему стало немного легче, он пошёл на работу.
— Послушай. Петруша, — сказал там ему один из плотников, мне сегодня ночью не спалось, и я пошёл побродить по огороду. Так я дошёл до сада Хратских. Там на земле лежал кто-то; плача и молясь, он всё время повторял: «Не могу её отдать, Господи, не могу!..» Мне показалось, что это был голос Степана Хратского.
Поражённый этим рассказом, Пётр перешёл к другому концу балки. Затем под предлогом, что у него притупился топор, убежал в избу.
«Итак, Степан действительно любит её! И как ему ни тяжело было, он не хотел расстроить моего счастья! И после этого я ещё на него негодую… Не один ты оказался таким великодушным и добрым другом: и я не хочу отставать от тебя, Степан!» «Отчего так грустна сегодня Марьюшка?» — глядя на Марьюшку думал Мишко. Он всё хотел спросить её об этом, но как-то не удавалось. Под вечер все опять пошли на работу, а Марьюшка осталась дома готовить ужин. Она всё ещё была печальна. Особенно её удручало то, что она была причиной страданий Петра. «Но если Спаситель требует, чтобы мы любили всех людей, как Он возлюбил нас, думала Марьюшка, — то не хочет ли Господь, чтобы я разделила счастье одинокого Петра? Господь поможет мне забыть Степана, если я попрошу Его об этом. Я не могу видеть Петра таким печальным: лучше страдать одной. Когда я его встречу, скажу ему, что передумала и согласна ждать его возвращения. Скажу ещё, что Бог поможет мне разлюбить Степана».
Стоя в дверном проёме мельницы, выходившем на шлюз, Марьюшка задумчиво глядела на воду. Тут ей вспомнилась одна словацкая народная песня, в которой супружеская жизнь сравнивалась с тяжёлыми мельничными жерновами: но жернова можно отодвинуть в сторону, а от замужества не уйдёшь.
«Это ужасно! Но если Бог возлагает этот крест, то и помогает его нести».
Она перевела свой взгляд на залитую вечерней зарёй мельницу. Там, прислонясь к воротам, кто-то стоял…
— Степан! — вскрикнула Марьюшка.
Её звонкий голос заглушил шум падающей воды. Марьюшка протянула к нему руки, как бы ища помощи и защиты. Когда же Степан, как-будто гонимый какой-то непреодолимой силой, открыл ей свои объятия, Марьюшка упала прямо в них.
— Степан, — шептала она, сердцем угадывая, что он её понимает, — Степан, я не могу выйти замуж за Петра. Неужели этот крест возлагает на меня Господь? Я чувствую, что он не под силу мне.
— Марьюшка, — гладя её волосы, успокаивал её
Степан, — мы иногда думаем, что Бог требует от нас слишком многого, но когда мы покоряемся Его воле, то всё устраивается.
Голос его дрожал. Опустив голову, Марьюшка закрыла глаза. Она старалась представить себе, сможет ли она когда-нибудь забыть этого человека? Всё сильней становилось в ней убеждение, что она никогда здесь на земле не сможет разлюбить его. До её слуха долетали слова Степана, он хвалил Петра, хотя голос ему и изменял. Когда, наконец, он спросил её о причине отказа Петру, она, подняв голову, взглянула на него. Их взгляды встретились… Больше Степан её ни о чём не спрашивал. Прижав её к себе, он тихо заплакал. Они ещё долго стояли около мельницы, освещённые лучами заходящего солнца. В кустах снова пел вчерашний соловей. Но насколько иным было теперь у Степана чувство по сравнению со вчерашним! Вчера он сам хотел взять себе спутницу; сегодня он знал, что её дал ему Господь, и он принимал её, как драгоценный дар Божий.
— Бог мне свидетель, я хотел уступить её тебе, Пётр, — начал Степан, когда Пётр пришёл вечером к нему, чтобы поведать ему причину отказа Марьюшки.
— Она дитя Его, и Бог поступает со Своей собственностью по Своему изволению, давая её тому, кому хочет. И Он дал Марьюшку мне.
От этих слов Степана неземной мир наполнил душу Петра, и ему от всего сердца захотелось подчиниться воле Божией. То, что навсегда могло разделить товарищей, теперь сблизило их ещё теснее. Готовность каждого из них пожертвовать своим счастьем возбудила в них взаимное уважение.
Долго ещё не заживала эта рана у Петра, но в конце концов страдание укрепило его и даровало ему новые духовные силы.