детская писательница

Глава 64

Насколько прав был декан Юрецкий, сказав недавно, что «бедные ценят его очень высоко». Молниеносно распространилась в Подграде весть: «Пан провизор умер!». Люди приходили и уходили, говоря: «Для меня он то-то сделал, а для меня это; мне он то-то подарил», и так далее. И это продолжалось несколько дней.

Перед многими людьми пан провизор свидетельствовал о Господе. Если число пришедших ко Христу и было небольшим, то все, познавшие Его, знали доброту Урзина и за его благодеяния чувствовали себя обязанными ему. Люди просили позволения хотя бы до полуночи быть около него, в чём им и не отказывали.

Когда приехали пан Николай и маркиз, около гроба собралось уже много людей. Они видели, как пан Орловский поцеловал пана провизора, и слёзы катились по щекам.

Прибывший с ним иностранец также поцеловал руку провизора и долго не мог оторвать взгляда от лица усопшего. Барышни, бывшие с ним, также плакали. Затем господа уехали в Орлов, в доме остались только пан аптекарь, который никому не показывался на глаза, и Николай Коримский.

«Отчизна моя в небесах, к ней стремится и рвётся душа:

Там святые в  бессмертных лучах, там струится живая вода.

В небесах, в   небесах, отчизна моя в небесах!

Господь меня ждёт в небесах; Он готовит обитель Свою.

Отдых мирный          на злачных лугах в Его светлом, блаженном раю.

В небесах, в небесах, отчизна моя в небесах!

Уж скоро мне быть в небесах, скоро кончится путь мой земной;

Там мне встретятся в райских вратах, те что верою жили святой.

В небесах, в небесах, отчизна моя в небесах?»

Слышалось пение по всему дому, даже в той комнате, где взад и вперёд ходил Коримский. Он подозревал, какие мучения вынес тихий и скромный Урзин перед тем, как наступила его неожиданная, хотя и предсказанная смерть.

Кто знает, как чувствует себя душа, которая в таком случае сознаёт себя виновной в случившемся. «Я ничего не мог сделать, он сам виноват, говорил себе Коримский. Почему он мне сразу не сказал о своём состоянии? Я бы дал ему возможность лечиться если бы он мне написал в своём письме: «Я болен, поэтому ухожу из аптеки». — Я послал бы его на курорт. Но он всё скрывал от нас Раушер ему был ближе. Он виноват, что я унизился перед этим человеком».

Таким образом, Коримский старался заглушить обвиняющий его голос, твердивший ему: «Он работал у вас до изнеможения, а вы выгнали его из дома».

«У источника спасенья будешь ли меня встречать?

Там, во славе наслажденья я смогу ль тебя обнять.

Там другие в звуках пенья будут мне привет слагать.

У источника спасенья будешь ли меня встречать?

Да, я встречу, где источник, да, тебя я встречу там,

Где течёт живой источник, да, тебя я встречу там».

Под звуки этой песни Николай читал дневник своего умершего друга, и перед ним ещё полнее раскрылась его душа. Из этих записей он узнал о том, какую работу Урзин проводил в Н. Вдруг Николай Коримский прочитал такое, от чего нельзя было не вздрогнуть.

«Сегодня я был у доктора К. Моя болезнь достигла своей высшей точки. Врач сказал мне, что я проживу едва ли год. Господи, я ещё так мало сделал и так мало времени осталось мне служить Тебе» О, я прошу Тебя, дай мне силы быть Тебе верным до конца и сделай этот мой последний год благословенным годом, чтобы я ещё многим душам мог указать путь ко спасению».

«Едва полгода прошло с тех пор, — подумал Николай. — Значит, доктор ошибся. Стало быть, Мирослав знал, когда он пришёл к нам, что жить ему оставалось недолго».

С волнением Никуша читал дальше. Сердце его сильно забилось, когда он прочёл следующее:

«О, что я сегодня узнал! Какая печальная весть. Николай отравился! Господа, рассказывавшие об этом друг другу, очевидно, не подозревали, кто слышит их разговор и что от этого кровью обливалось сердце брата. Мой Никуша, ах, мой Никуша! И у меня нет возможности поспешить к тебе! Все сейчас в таком горе, а я не могу им помочь! А так ли это? Им нужен провизор, а я здесь освобожусь только в ближайшие дни. Может быть, пан Коримский взял бы меня? Но пойти к нему в услужение? Ах, это больно!

Тихо, душа моя, что это за мысли? Ведь таким образом я попал бы к Никуше! И, может быть, я мог бы свидетельствовать перед ним о Господе? Но это самопожертвование, это ежедневное волнение, а я так болен… Но кто принесёт им Свет, если я этого не сделаю?».

По щеке Никуши скатилась слеза. Он на мгновение закрыл глаза, а потом стал читать дальше.

«Слава Господу, моё прошение принято. Я пишу уже с дороги.

После трудной борьбы мне снова светит свет мира. Да, я за всё воздам любовью. Я не нарушу моего обещания, дедушка. Я тебе обещал никогда ничего не принимать от Коримского, но я не обещал никогда ему ничего не давать. Так как он мне не позволил всю жизнь быть ему любящим сыном, я хочу хотя бы как подчинённый послужить ему из последних моих сил. Ведь он никогда не узнает, кто жил под его крышей. Мой позор я и дальше понесу один».

Со страхом и удивлением Николай стал пролистывать книжку и искать между изложениями мест из Священного Писания и текстами песен замечания, относившиеся лично к нему или Мирославу. Их было трудно найти, потому что он мало писал о себе.

«Я видел Никушу. О, какой красивый у меня брат, хотя он сейчас так болен! Он так страдает, а тебе, душа моя, твои страдания иногда кажутся невыносимыми! Что они в сравнении с его страданиями? Верно, что ты страдаешь от рождения; но те неожиданные, внезапно появившиеся страдания сильнее. О, если бы я мог умереть вместо Николая, чтобы любимый сын остался с отцом! Как он его любит! И Никуша достоин этой любви. О, если бы я мог добиться хотя бы немного склонности от него! Но меня он почти не замечает. И всё же я рад его видеть и служить ему! Я видел Маргиту… Бедная моя сестричка! Господи, приведи Ты Сам всё в порядок, дай, чтобы они могли соединиться. У людей многое невозможно, но для Тебя нет преград».

Перед внутренним взором Николая вставали картины недавнего прошлого. В них было многое, о чём он не знал. С какой заботливостью и радостью было описано, как свет начинал светить в сердцах всех тех, перед кем Мирослав свидетельствовал о Господе. Записано было у него каждое доброе слово, каждое, даже самое малое доказательство любви к нему. Как они ему были дороги и как мало их было!

Николай дочитал до того места, где речь шла о болезни его матери. Книжка выпала из его рук. «Это была ужасная ночь! Слава Тебе, Господь мой, что она кончилась. Но я прошу Тебя, пусть подобные ночи не повторятся для Твоего несчастного дитяти! Я вчера очень сильно взволновался. Я благодарю Тебя, Господь, что обошлось без сердечного приступа, хотя для меня это, наверное, было бы лучше, потому что я не знаю, как сегодня выйду на улицу. Но я живу уже не для себя: несчастная женщина нуждается во мне. Никуша перепоручил её мне. Но то, что мне вчера пришлось сказать ей правду — ах!.. Теперь мне кажется, что каждый видит на моём челе печать позора. Ах, не могла бы эта боль миновать меня? Разве я такой гордый, что нуждаюсь в таком ужасном унижении? О Господи, помилуй и утешь меня! Мне надо провести собрание, но как я его проведу с таким раненным сердцем? О моей вчерашней жертве я не жалею, Господи, нет! Эта несчастная, дорогая душа должна была выйти из своего заблуждения, даже если бы мне это стоило жизни. Я не хотел, чтобы она мать мою подозревала и дальше в таком ужасном грехе — тебя, мою бедную матушку! Но кому бы эта несчастная дама больше поверила, чем мне — Людмиле Боринской, и её сыну? Нет, я не жалею об этом; только мне теперь кажется, что каждый может прочитать на моём челе эти ужасные слова: «Незаконный сын К-го».

Надо бы посмотреть за ней, но не могу. Ах, Господи, я желал бы, чтобы её глаза никогда больше не смотрели на меня!

Зачем я всё это пишу? Зачем я трогаю мою рану? Разве Господь моей матери и мне не оказал великую милость тем, что Урзин, несмотря на то, что знал о её положении, смилостивился над ней, взял её и великодушно дал ей и мне своё доброе имя? Помоги мне, Господь, быть достойным Твоей милости и носить дарованное мне имя с достоинством до конца моих дней!»

Прочитав эти слова, юноша сидел, опустив голову на грудь, словно поражённый молнией. Ах, как часто слово человеческое сильнее электрической искры. А раскрытая тайна всегда поражает.

Эта тайна, которая так давила на Урзина, поразила Николая Коримского, как удар. Под его тяжестью он упал на пол и закрыл лицо руками, потому что чистые ланиты сына загорелись от позора своего падшего отца.

Теперь весь мрак исчез. Бедная его мать, к которой он часто бывал таким несправедливым, обвиняя её в жестокости, оправдана в могиле. Дальнейшего разъяснения не требовалось: Николай знал теперь всe.

Когда он через какое-то время вошёл в зал, собравшиеся уже пели:

«Верной защитой Он будет,

Бремя твоё понесёт;

Он никогда не забудет,

Слёзы с очей Сам отрёт.

Видит твои он скитанья,

— Всё удалит воздыханья,

Плач прекратит и стенанья,

Все слёзы с очей Сам отрёт»

Все видели, как Николай Коримский подошёл к гробу усопшего друга. Склонившись у его головы, он ласково провёл рукой по его лицу, словно хотел что-то стереть с него. Все видели его волнение, слёзы катились по его щекам. Но никто не знал и подозревал, что Николай в тот момент думал. Только теперь, когда сердце его перестало биться, Николай узнал о любви своего брата к нему, которую тот даровал ему ценой своей собственной жизни.

Он понял, что такой любовью его ни один человек никогда больше любить не будет. Он понял это только тогда, когда эта любовь ушла туда, где было её начало — в сердце Бога.

Николай молился. Хотя глубокая рана в его груди кровоточила, он всё же благодарил Господа за то, что узнал правду о своём брате, хотя и после его смерти. Он благодарил также за его освобождение, так как понял, что с этим жалом в сердце у него на земле нигде счастья не могло быть. От этого жала только смерть могла его освободить.

Николай поднялся. Извинившись, он попросил людей удалиться и оставить его с братом наедине. Все присутствовавшие оставили зал. Николай немного проветрил помещение. Поглядев с тоской на звёздное небо, он закрыл окна, двери и потушил все лампы, кроме свечей, горевших вокруг гроба. После этого он снова достал ту книжечку — единственное завещание своего дорогого брата, и, время от времени глядя на его тихое преображённое лицо, стал читать дальше. Он нашёл и те отрывки, которые Аурелий не мог забыть.

«Состояние моё сильно ухудшилось, — писал Мирослав в тот радостный для Николая вечер. — Я поспешил уйти из Подолина, потому что мне было очень плохо. Когда вернусь, пойду к доктору Раушеру. Хотя прошло всего полгода, но у меня такое ощущение, что скоро могут разорваться все сосуды моего сердца. Я чувствую приближение конца. О, Иисус мой, неужели я так скоро увижу Тебя? Мне не верится, что освобождение моё так близко и странствование моё на чужбине скоро кончится!»

Затем следовали записи о его разговоре с маркизом и молитва о его спасении.

В конце дневника была запись о первом воекресенье, которое он снова провёл в Подграде.

«Вчера со мной случилось несчастье. Когда я поднимался по лестнице, я почувствовал, что она закачалась, и, хотя Господь сохранил меня от падения, я всё же ударился, и сегодня мне очень трудно ходить и сидеть. Я очень устал. Слава Богу, что работа в основном закончена. Сегодня я смогу весь день провести в служении Господу. Это для меня такая радость!»

«Ночь. Я был у доктора. Предчувствие моё было верным. Остались две недели. Что мне делать? Деньги мои кончились. Пойти к пану барону умирать и быть ему в тягость я не могу. Если бы долина Дубравы была подальше от Боровце, братья и сёстры охотно приняли бы меня на эти дни. А так мне ничего другого не остаётся, как идти в больницу. Ах, не волнуйся, душа моя. Спаситель твой умер на кресте. Ведь не так уж важно, где человек уснёт, важно, где он проснётся. А я, у которого на земле не было родины, как и у Тебя, мой Спаситель, проснусь, наверное, дома. Мало я успел сделать, но я благодарю Тебя, мой Господь, что Ты по великой милости Своей дал мне увидеть хоть немного плодов. Я молю Тебя, возьми Подград под Свою защиту, пока вернётся Степан.

Побуди братьев свидетельствовать о Тебе. О, если бы Никуша захотел, он с помощью Аурелия мог бы продолжить здесь дело евангелизации! Побуди, Господи, их к этому, я на Тебя надеюсь. Не оставь спасённые души, а также пробужденных. Ты их всех знаешь по имени. Тебя ведь не огорчает то, что я хочу домой, не правда ли? Ты знаешь, сколько я уже не сплю, так как боли или злые сны мучают меня. Я так устал. Как бы я хотел положить свою голову на Твои колени и выспаться прежде, чем начнётся новая жизнь!»

В дневнике была ещё запись событий одной недели. Первая её часть содержала молитвы за Маргиту и благодарение за её выздоровление. Было приложено также письмо, которое она ему послала в ответ на его братский привет; а из дальнейшей записи Николай узнал о борьбе, которую Мирослав вынес до того, как он написал те три письма.

«Мне надо уходить, пока они не пришли, потому что болезнь может настигнуть меня неожиданно, — писал Мирослав Они так добры ко мне и не отпустили бы меня, и я уже не мог бы противостоять их любви. И тогда я нарушил бы обещание, данное дедушке, никогда ничего не принимать от Коримского. До сих пор я каждый кусочек хлеба сам себе зарабатывал, а тогда это уже было бы невозможно К тому же мною часто овладевает тоска, которую нужно превозмочь. Вчера только снилось мне, что я лежал в постели, а Аурелий ухаживал за мной и Никуша поправлял мне подушки, будто все навещали меня. Маргита принесла цветы и поцеловала меня, а потом пришёл он и склонился надо мной.

«Как дела, сын мой?» — спросил он меня, точно так же, как он спрашивал Никушу. Я словно был в Елиме. Но Елим — не рай, и тот сон никогда не будет действительностью. Он меня никогда не назовёт своим сыном, никогда! А больнее всего мне. Господь мой, оттого, что я перед ним ещё никогда не мог свидетельствовать о Тебе. Прости меня, если я был виноват; мне это очень больно,

Ибо, пока он не покается. Ты не можешь его помиловать. Ты попытался склонить его, но он противостоял Тебе. О, если необходимо, сломи его, только не допусти, чтобы он погиб навеки! Я получил телеграмму от него, в которой он велит мне подождать его до вечера. О, душа моя, почему ты так боишься этой последней встречи с ним? Но как мне не бояться? Все они приедут в Орлов, а оттуда сюда. Я всё приготовил для приёма дорогой Тамары. Кто осудил бы меня за то, что я хотел бы увидеть своего брата счастливым?

Если он со мной приветливо заговорит, я не смогу противостоять и останусь; если же он рассердится на меня за то, что я хочу уйти и скажет мне недоброе слово, мне будет очень больно.

Что мне заботиться! Я скажу ему, что я болен и попрошу его отпустить меня, потому что не хочу омрачать радость Никуши. Он благороден, он поймёт и отпустит меня, и я уйду. Ах, когда кончатся все эти заботы? Когда я увижу Господа моего? Как я хочу домой!

Маргита, Никуша, Аурелий! До встречи там в славе небес! Свидимся у ног Христа!»

— Теперь ты дома, брат мой, и заботы твои кончились, — зарыдал Никуша. — Кончилась твоя борьба с жизнью, полной лишений. Но ты был прав: Елим не был раем, и твой сон не стал действительностью — он тебя никогда не называл своим сыном. Но он не был достоин того, чтобы прижать тебя к своей груди. Он совершил такой грех, а мы его считали страдальцем и восхищались им!

Но теперь, когда все твои скорби позади, он узнает, кто ему служил и кому он хотел передать свою аптеку на откуп. Ты бы мне этого никогда не позволил, дорогой брат мой. Но Бог — не только любовь, Он и справедливость.

Николай поцеловал это милое, застывшее лицо Мирослава, которого ни боль, ни злой сон уже не могли разбудить. Затем Николай удалился, и усопший остался один. Но, когда Никуша закрыл за собой дверь, он болезненно вздрогнул от слов: «Николай, это ты? Что ты здесь делаешь? Куда ты идёшь?»

— К тебе, отец, — ответил он серьёзно, снова открыл дверь и впустил Коримского.

— Зачем ты проводишь здесь всю ночь, сын мой? — спросил аптекарь озабоченно, и его гордый взгляд едва коснулся умершего провизора. — Ты можешь себе повредить, а ему уже ничто не поможет

— Да, моего доброго родного брата я уже не могу вернуть к жизни. Ему моя помощь уже не нужна. Когда он нуждался в ней, никто из нас ему её не оказал.

Холод в голосе сына неприятно задел Коримского.

— Отец, я хотел бы знать, предлагал ли ты Мирославу аптеку?

— Да, — ответил Коримский глухо.

— И что он тебе ответил?

Коримский хотел возмутиться и обойти прямой ответ, но это ему не удалось. Глаза сына неумолимо смотрели на него, а рядом был также живой свидетель — доктор Раушер. Коримский в довольно мягкой форме передал сыну тот разговор и последние слова провизора. Он хотел ещё добавить, что виновата в этом деле главным образом неправдивость Мирослава, но сын с такой мольбой и выражением боли протянул руки к нему, что он испугался.

— Нет для тебя извинения, отец, — сказал он чужим голосом. — Не тебе обвинять его в неправдивости, только не тебе!

— Николай!

— Нет, — повторил сын огорчённо, — ты нас всех обманывал и не покаялся в этом. Отец, посмотри на это прекрасное чистое чело! — Со слезами на глазах молодой человек гладил лицо умершего. Ты никогда не пожалел о том, что запечатлел его печатью позора?

Тебе сердце твоё никогда не говорило, кто к тебе пришёл, чтобы служить тебе?

— О, ужас! О чём ты говоришь, Николай? — застонал Коримский, закрыв лицо руками.

— Правду, отец! Посмотри, здесь лежит мой родной брат, которого я никогда не забуду, замученное сердце которого всегда будет стоять между мной и тобой! Здесь лежит твой отвергнутый, брошенный сын — сын бедной Людмилы Боринской! Я нашёл у него дневник, содержание которого мне всё объяснило. Прочти его, а потом рассуди, есть ли для тебя на земле оправдание и вправе ли ты обвинять.

Словно поражённый молнией, Коримский упал в кресло. Голова его поникла. Он слышал, как Николай ушёл и оставил его наедине с покойником. Трудно себе представить состояние такого отца! Это самый ужасный суд на земле, когда собственный сын, уважавший и любивший отца больше всего на свете во праву осуждает его.

Коримский был один. Вокруг царила гробовая тишина. Он слышал своё дыхание, стук собственного сердца. Изредка вспыхивала свеча… И в то же время Коримскому казалось, что он слышит многоголосое пение, которое он когда-то слышал на этом месте.

«Радостно, радостно шествую в путь

В вечный покой, где могу отдохнуть…

Хоры спасённых навстречу поют,

Радостно к вечному дому зовут..

Скоро окончу я путь свой туда,

Где позабуду невзгоды труда.

Чуждым не буду скитаться душой:

Радостно встречу я отдых святой.

Там все друзья пред Иисусом стоят,

Пламенем вечного счастья горят

И воспевают в восторге души:

Радостно, радостно к нам поспеши.

Сладкого пения голос звучит,

Сердце стремлением к небу живит

Звуки чудесные радостны мне,

Радостно шествовать к дивной стране.

Смерти оковы меня не страшат.

Встретит её мой бестрепетно взгляд;

Смерти закон был Христом побеждён,

Радостно мне, и не страшен мне он.

Вечности утро там ярко взойдёт…

Смерти не будет, и горе пройдёт…

Дивному Богу тогда воспою

Радостно в вечном прекрасном раю»

Страдания Мирослава закончились. Людям он послужил, для него наступил вечный день и мир. Тот, кого Господь принял, когда он был одиноким и брошенным, не видел теперь отчаянную боль человека, не слышал его душераздирающие жалобы, не чувствовал его поцелуи, которым он осыпал его. Он ничего не чувствовал — было поздно!

Когда слуги на другое утро в коридоре встретили своего господина, они увидели согбенного человека с потухшим взором, которого едва можно было узнать. Словно буря сломала дерево, которое не хотело согнуться.

Трудно описать, какое впечатление произвёл этот внезапный случай на всю семью. Это был ужасный момент, когда вчера ещё столь гордый Коримский в присутствии всех признался, кто умер вчера у него в доме, к чему поражённый Аурелий добавил ещё некоторые пояснения. Нет, такие моменты описать невозможно ни пером, ни словами; зато они запечатляются в сердцах тех, кто их пережил.

На третий день молодого провизора похоронили в саду Коримского под старой стеной. Место было очень красивое, специально освящённое пастором из Раковиандля этой цели.

На похороны приехал также барон Райнер. У могилы Мирослава Урзина впервые Коримский и Райнер подали друг другу руки. Когда украшенный цветами гроб опускали в могилу, все плакали. Все присутствующие были его вечными должниками.

В похоронах участвовал также каплан Ланг. Когда уже все разошлись, он ещё долго стоял у могилы «мечтателя», размышляя о его жизни и смерти. Невольно вспомнились ему слова, сказанные когда-то умершим: «Никто на свете вам не может помочь, кроме одного Иисуса Христа».

«Если бы у нас была эта уверенность, которая была у него!» — подумал он печально.

После похорон Николай Коримский в присутствии всех подградцев, полюбивших Господа, сообщил священнику Н., что и в дальнейшем алчущие души будут собираться в его доме для разбора Слова Божия. И господин пастор не осмелился возразить. Они мирно разошлись, хотя Николай представил ему и Степана, сообщив пастору о своих планах с ним. Маргита воспользовалась присутствием свидетелей и сообщила священнику ещё раз о её переходе в евангелическую церковь.

Этим закончились похороны Мирослава Урзина, которого в Подграде ещё долго будут помнить.