детская писательница

Глава 62

Через несколько минут в открытые ворота сада Коримского въехали два экипажа.
К изумлению соседей, сад озарился сказочным светом. Аурелий, по своему прибытии сюда, дал слугам соответствующие указания. Приготовления Мирослава были не напрасными. Сверкающий блеск и красочные украшения приветствовали невесту Николая. «Да благословит Господь твой приход, Тамара!» — светились слова над аркой в середине парка. А над другой аркой приехавшие читали: «Добро пожаловать, Маргита к новой жизни!». Вверху на скале светились огненные буквы;
«Иисус — победа, свет, исцеление и благословение. Аллилуйя!».
«Какая красота!» — невольно восхищались все. Тамара прислонилась головой к плечу Николая, любуясь освещённым садом, напоминавшим ей восточную сказку. Ей казалось, что даже в раю ие может быть лучше. Никуша разделял её чувства.
— Добро пожаловать, любимая Тамара, в мой отчий дом! О, дал бы Иисус Христос, чтобы жизнь твоя уподобилась этому саду и чтобы ты никогда не пожалела, что пришла ко мне.
Она обняла его и прильнула к нему.
— Не говори так, Никуша! Или ты не знаешь, что мы равные с тобой? Разве мы не дети одного Отца? Разве у нас нет Небесного Брата, у Которого записаны наши имена? Какая же разница между нами? Если у тебя только хватит терпения, я от всего отвыкну, что не соответствует нашим обстоятельствам. Иисус Христос поможет мне. Он пришёл на землю, потому что Он нас любит. Но зачем все эти слова? Мы с тобой любим друг друга; ты — мой, я — твоя. Мне так хорошо, что я могу прислонить голову к твоей груди. Никуша, я не поменялась бы своей судьбой ни с одной царской невестой!
Этим вздохом было сказано всё, что не могли выразить уста, а поцелуй молодого человека запечатлел всё то, что словами не скажешь, но что нужно засвидетельствовать всей жизнью.
Николай почувствовал необходимость снять шляпу. Держа свою невесту в объятиях, когда она с такой любовью и полным доверием прильнула к нему, наполняя его сердце блаженством, он не мог противостоять и снова предал себя вместе с ней Господу. Счастье для него было слишком большим, чтобы удержать его своими слабыми руками; поэтому он положил его в сильные руки своего Господа. Тамара видела, что её любимый молится и также устремила взор ввысь с тихой мольбой: «Услышь его, Господи!»
— Адам, действительно там написано, что Иисус- Победитель? — послышался вопрос из другой кареты
— Да, Маргита.
— Значит, ты действительно веришь в Него и принимаешь Его, как своего Господа?
— Он — Победитель, а побеждённые должны быть Его слугами.
— Адам дорогой, только по принуждению?
Он вздрогнул и прижал её крепче к себе.
— Не пугайся, сокровище моё! Чувства моего благодарного сердца к моему и к твоему Господу я никогда не смогу выразить, но Он меня понимает. Посмотри, там приветствует и тебя рука любви в новой жизни. Собственно, там и моё имя должно стоять, так как и я вступаю в новую жизнь и из старой ничего не взял с собой, кроме любви к тебе, но и она преобразилась, став чище, священней. Я благодарю тебя, дорогая моя Маргита, за твою большую любовь, которую ты для меня сохранила, несмотря на то, что мы стояли на разных берегах и между нами была пропасть.
Как велика она была, я вижу только теперь, когда её больше нет.
Удивительно и непонятно изменение во мне! Я держу тебя в моих объятиях, чувствую, как бьётся твоё сердце, ощущаю твоё тёплое дыхание, но мне кажется, что мы одно целое, которое никто и ничто уже не может разделить.
Она не сразу ответила, потому что чувствовала то же самое. «Так и души наши должны быть связаны со Христом, так же тесно и неразрывно, тогда и мы сможем сказать: «И уже не я живу а живёт во мне Христос».
В то же время в Орлове пан Николай и маркиз Орано молча сидели в библиотеке. Вдруг пан Николай встал, запер дверь и обнял своего гостя.
— Фердинанд!
Маркиз приподнялся, вздрогнув.
— Отец, что ты делаешь? Зачем ты вызываешь своего сына из могилы? Зачем ты меня искушаешь? — воскликнул он скорбно.
— Мы ведь одни здесь, нас никто не слышит, — возразил старик печально, почти по-детски. — Ах, хоть немного, на короткое время будь моим сыном!
— О, отец мой, как меня угнетает эта маскировка! Я тебе не должен был открываться! Прости мне мою слабость.
— Ах, не говори так! Я хочу помочь тебе нести это бремя. Только мне страшно становится, когда подумаю, какие чувства тобой овладевали, когда ты перешагнул порог Орлова! Наверное, ты в ту ночь снова вспомнил мою жестокость.
— Знаешь, отец, что я чувствовал? Невыразимую тоску и желание умереть у тебя, как наша Наталия.
— Фердинанд!
— Ах, отец, мне было бы так хорошо в могиле, где нет больше обмана. Дай мне выплакаться! О, как эти слёзы меня давили! Как я рад, что наши дети ушли, и я ещё раз имею возможность быть твоим сыночком, хотя голова моя уже поседела.
— Мой Фердинанд! — Старик гладил щёки сына, как он это делал в дни его детства. — Велико и тяжело горе твоё, но Бог милостив, Он поможет тебе его нести.
— Я верю, отец, что если Он меня не отверг, несмотря на мои великие и тяжкие грехи, то Он и смилуется надо мной и поможет терпеливо нести заслуженное наказание. Однако, отец, переоценивать мои силы — это значит играть с огнём. Поэтому не удивляйся, если я тебе скажу, что в следующем месяце уеду. Я обязан там, где прежде жил язычником, жить как христианин и воздать честь Иисусу Христу.
— Ты хочешь вернуться в Египет?.. И так скоро?
— Да, я обязан, отец, не задерживай меня! Тамаре я это сам объясню, она меня поймёт. А когда на нашей родине настанет зима, тогда отправь ко мне Тамару и Никушу, Маргиту и Адама.
Ты один не останешься, я тебе оставлю моего Аурелия вместо себя. О, отдай всю свою отеческую любовь ему! Сделай это ради меня!
— Фердинанд, дорогой мой, подожди хотя бы детей’
— Не могу, отец. Не плачь и не задерживай меня! Я не могу, — убеждал маркиз старика. — У меня нет больше сил скрываться от сына. Ведь ты знаешь, что Аурелий Лермонтов никогда не может быть сыном маркиза Орано, а Фердинанд Орловский никогда не может встать из могилы. Если бы я ему открылся, то пришлось бы ему нести со мной вместе бремя моей маскировки. Достаточно того, что ты его несёшь. Но ты стар, и мы с тобой скоро уйдём за Наталией, а он молод. Было бы грешно омрачить его жизнь. Он счастлив от сознания, что его родители соединены на небе. И когда он придёт к Господу, он узнает истину. Я не думаю, что он уйдёт раньше меня. Сердце моё противится разлуке, но разум и чувство долга повелевают мне ясно: «Иди туда, где ты грешил, чтобы жить там, как велит тебе Христос. И если ты ничего уже не можешь исправить, то ты можешь хотя бы свидетельствовать об Истине, что без Иисуса Христа нет ни света, ни счастья» Единственное, что меня поддерживает в моём горе, это то, что я ясно вижу задачу моей жизни. Ты не помешаешь мне, отец, не правда ли?
— Нет, сын мой. Иди, куда зовёт тебя Дух Божий В работе горе забывается. Мы оба до сих пор Богу не служили. В конце моей жизни я уже не могу Ему так служить, как хотел бы. Но ты ещё полон сил, жизнь ещё перед тобой. О, посвяти её Господу без остатка! Оставаться здесь означало бы играть с огнём и переоценивать свои силы, и пользы от этого никому не было бы. Поэтому будет хорошо, если мы расстанемся. Ведь уже недолго до чудной бесконечной вечности, где Господь сотрёт все слёзы с наших очей.
Я благодарю тебя, отец. И так как я не знаю, выпадет ли нам ещё такой момент, прошу тебя благословить меня. Когда-то я с твоим проклятием ушёл отсюда, оно разрушило всё моё счастье, а теперь я прошу твоего благословения — оно принесёт мне большую пользу.
— Да благословит тебя, дорогой сын мой, Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой, чтобы тебе жить и умереть с Божиим благословением. Аминь.
— А теперь, отец, посмотрим ещё раз на Орлов. Я ещё раз хочу увидеть мой отчий дом и вспомнить все те счастливые дни, которые я прожил здесь с Адамом и Наталией, когда мы ещё были твоими малыми детьми и ничего не знали о бурях жизни. Пройдём с тобой по всему Орлову, прошу тебя. К этому времени, наверное, и наши дети вернутся и с ними Урзин, которого я едва могу дождаться, ибо кем бы я был сегодня без вего? И что бы со мной было в вечности?
— Да, что бы с нами всеми было?