детская писательница

Глава 61

Солнце зашло, заалела вечерняя заря. Прекрасный день, обрадовавший немало сердец, клонился к исходу. Лучами заходящего солнца он посылал также свой прощальный привет блуждающим во мраке людям.

На станции П остановился скорый поезд. Проводник открыл дверь вагона первого класса и с интересом смотрел вслед группе людей, выходивших из него. Господа с вниманием и заботливостью сопровождали дам к ожидавшим их экипажам.

— Это Орловские, — шепталась стоящая вокруг публика.

Другие, заметив чернокожего слугу, добавляли:

— А это чужие из Подолина.

Через несколько секунд дрожки унесли прибывших от любопытной толпы. Один экипаж около города свернул в сторону, взяв направление к аптеке. Сидевший в нём аптекарь Коримский помахал остальным на прощание шляпой. Вечерняя заря освещала его дом, сказочной красотой сверкали окна. Дверь аптеки была уже заперта, и когда Коримский зашёл в дом, он услышал музыку и пение. Коримский, облегчённо вздохнув, улыбнулся. «Это лучшее доказательство того, что он ждал меня», — пробормотал он вполголоса.

Он пошёл на эти звуки и пришёл в наполненный людьми зал.

Коримский сел у дверей так, чтобы тяжёлый красный занавес скрывал его от глаз присутствующих. Но никто и не обернулся.

Одни присутствующие пели от всей души, а другие внимательно слушали пение.

«Тебя зовёт Спаситель Сам,

Стою у двери и стучу.

В твоём я сердце жить хочу?

Мзду ль войти к тебе в твой храм?

Несёт прощенье Он грехам,

И хочет мир в тебе излить.

Он просит дверь лишь отворить:

Могу ль войти к тебе в твой храм?»

На Коримского эта песня своим текстом и печальной мелодией произвела неприятное впечатление; он нахмурился. Пропели третий куплет:

«Не вечно будет умолять Тебя к себе Его принять.

Внимай же, друг. Его словам:

Могу ль войти к тебе в твой храм?»

Урзин, которого Коримский до этого момента не видел, подошёл к столу, чтобы помолиться. И когда он опустился на колени, отблеск ‘вечерней зари осветил его. Коримский не мог оторвать глаз от его лица. Ему казалось, что он такое лицо уже когда-то где-то видел.

На молитву молодого человека он не обращал внимания, но текст, который Урзин сначала прочёл, ему запомнился, так как он был очень краток: «Ко Мне обратитесь, и будете спасены, все концы земли».

— Мои дорогие друзья! — начал Урзин, окинув всех присутствующих взглядом.

— В необычный час мы собрались, ибо завтра у меня уже не будет возможности с вами говорить. Так как я ещё сегодня ночным поездом намерен оставить Подград, я хотел проститься с вами и передать предложенную мне Господом весть. За время, которое мы могли проводить вместе вокруг Слова Божия. я вас непрестанно просил: примиритесь с Богом! И о том же я вас и сегодня хочу просить. Но есть здесь и такие, к которым я сегодня обращаюсь в первый и в последний раз. Их я прошу выслушать меня внимательно, ибо это мои последние слова к ним.

В собрании среди присутствующих возникло движение, послышался шёпот, но вскоре все успокоились. Коримский, неприятно удивлённый, смотрел на своего провизора, и лицо его становилось всё мрачнее. «Значит, он всерьёз намеревается уйти! Но я не хочу, чтобы он ушёл, ему нельзя уходить!» Сначала он так был занят этими мыслями, что и не слышал слов проповедника, но потом прислушался.

— Обратитесь к Иисусу! Я пришёл сказать вам, что Он вас любит. Нет нигде — ни на небе, ни на земле — другого средства спасения от греховности. Не думайте, что вы сами можете что-то исправить. Никакой грех не исправляется! И если он не прощён, он влечёт за собой целые горы новых грехов.

Поэтому обратитесь к Нему. Он вас исцелит.

Серьёзно и проникновенно звучали слова молодого проповедника. Он указывал на свет и на мрак, на путь к спасению и на путь к погибели.

— Я знаю, — говорил он, — что многие из вас ещё не примирились с Богом, что вы и сегодня не примиритесь с Ним, и это мне причиняет боль, ибо вы идёте в погибель, хотя и для вас приготовлены венцы славы. Я вам всё сказал, что мне было поручено. Тем самым работа моя закончена. Я указал вам на Спасителя и на спасение, на губителя и на погибель. Теперь выбирайте сами. Бог с вами!

В зале поднялся плач, и Коримский уже не мог больше слушать.

— Когда все уйдут, — сказал он стоявшему в дверях Ферко, — пусть пан провизор поднимется в мою комнату.

Юноша поклонился, и хозяин дома пошёл по коридору. Он с трудом узнал свой собственный дом в его новом убранстве. Он открывал комнаты и гостиные, в которых царила красота и чистота. Никто Коримскому не мешал, так как вся прислуга была в зале. Наверное, поэтому Ферко стоял у входа, чтобы никто не мог незамеченным подняться в дом?

Осмотрев всё, Коримский пошёл в аптеку. От изумления он остановился — так чисто и уютно выглядело всё вокруг! Ничего не было нового, но всё казалось новым, прекрасным. «Хорошо ты здесь устроил всё, — проговорил он вполголоса, — а теперь хочешь уйти? Очень любопытно, какую причину ты найдёшь, чтобы оправдать своё глупое намерение?»

Проходя мимо комнаты провизора, он открыл дверь. И снова его гордое лицо помрачнело. В комнате царил полный порядок, но всё в ней казалось чужим и нереальным. На столе не было больше книг, и на стене не висело больше изречение: «Прощайте, и прощены будете!». Недалеко от дверей стоял уже старый упакованный чемодан, на нём лежал такой же старый сложенный плед, зонт, перчатки и шляпа. Всё это, казалось, говорило надменному человеку: «Я ухожу, да, да, я ухожу!». Коримский отвернулся и ушёл в свою комнату. Там он обеспокоенно зашагал из угла в угол.

Наконец в коридоре послышались знакомые лёгкие шаги, дверь отворилась, и перед ним появился его провизор.

— Я хочу вас спросить, — сказал Коримский после короткого иветствия, — по какой причине вы хотите оставить мой дом?

Коримский говорил холодным тоном. Перед своим провизором он не хотел унижаться.

~ С вами кто-нибудь поступил несправедливо в моём доме?

— Нет, но поверьте мне, пан Коримский, я вынужден уйти, — озразил юноша спокойно.

— Может быть, у вас и есть причины настаивать на своём, — начал тот снова со снисходительной приветливостью, — однако и у меня есть причины, чтобы вас не отпустить.

Урзин поднял глаза на него. В них было что-то очень странное.

— Вы едете куда-то к своим родным?

— У меня нет никого, пан Коримский.

— Или вы нашли более доходное место в другой аптеке?

Урзин отрицательно покачал головой.

— Ну, тогда вы никуда не уйдёте от нас, уже по той только причине, что мы, Коримские, не хотим оставаться у вас в долгу… Николай вас любит. — Он не может так просто расстаться с вами, как и вы с ним. С согласия моего сына и дочери я отдаю вам аптеку. Не отступайте, не бледнейте! Это не милостыня и не подарок, которые вы в своей гордости не приняли бы, нет. Вы выплатите мне за неё частями, потому что мы желаем, чтобы вы оставались у нас и стали членом нашей семьи. Так что всё остаётся по-старому с той лишь разницей, что пан аптекарь Урзин займёт комнаты около зала. Ну, ну, Урзин, не окаменейте только, — добавил он в своей добродушно-надменной манере.

На дворе наступила ночь. Коримский не мог видеть лица неподвижно стоявшего провизора. Он только заметил, что тот сильно побледнел. Коримский положил ему руку на плечо.

— Мирослав!

Он вздрогнул. Выражение бесконечной благодарности легло на его лицо. Он схватил руку Коримского и прижал её к своим губам.

— О, я благодарю вас за милость, которую вы мне хотите оказать! — произнёс он дрожащим от волнения голосом. — Да вознаградит вас Христос во веки вечные за то, что вы обо мне заботитесь, что вы даже готовы принять меня! Да воздаст вам Господь за это, но принять этого я не могу — поздно!

— Что вы сказали? — Коримский превозмог сильное желание обнять юношу. — Вы не принимаете нашего предложения?

— Я его не презираю, поверьте мне, но теперь поздно.

— Вынуждают ли вас обязательства перейти на другое место? — спросил оскорблённый в своей гордости Коримский.

— Да, господин мой, я должен поступить на другое место.

Позвольте мне объяснить вам, только не сердитесь, пожалуйста! — вопросил его Мирослав.

— И этот договор вы заключили за нашей спиной без нашего ведома? О, как позорно вы нас обманули своим лицемерием! Мы доверили в любовь, которой в вашем сердце не было!

— Позвольте, пан…

— Мне извинения не нужны. Я не намерен выслушивать ваши лживые доводы! Зачем все эти слова? Пошлите мне со своего нового места ваш адрес, чтобы я знал, куда послать вам долг. А теперь идите, но сейчас же, ибо я не желаю, чтобы мой сын встретился с вами и стал бы вас упрашивать остаться.

Повелительное движение рукой — и Урзин вышел, но не доходя до дверей, он обернулся.

— Пан Коримский, — сказал он голосом, каким, наверное, люди будут говорить друг с другом там, в непосредственной близости от Бога. — Если вы когда-нибудь пожалеете о своих словах и о том, что вы сейчас сделали, тогда вспомните, пожалуйста, что я вас простил и ушёл от вас с молитвой и благими пожеланиями.

После того, как дверь закрылась, Коримский постоял ещё некоторое время, борясь со своими чувствами. Потом он вдруг услышал взволнованные, обличающие слова:

— Пан Коримский, вы с этим молодым человеком обошлись крайне несправедливо, этого он не заслужил!

— Доктор Раушер! — воскликнул Коримский, поражённый. — Вы здесь? Когда вы приехали?

— К началу ваших переговоров. Я спешил сюда, так как я только что узнал на улице о вашем прибытии. Я спешил сюда, чтобы вас просить, любой ценой удержать Урзина в своём доме, и вот я вижу, как вы его выгоняете, не дав ему даже возможности объяснить, почему теперь уже поздно! Вы обвинили его в том, что он вас обманул! Он вас обманул?! Эта самоотверженная непонятая душа!

То, что вы не дали ему объяснить, я вам сейчас вместо него объясню. Завтра будет как раз три недели, как он приходил ко мне, чтобы попросить меня осмотреть его и узнать, сколько ему ещё осталось жить. Результаты осмотра ошеломили меня, и я вынужден был сказать ему правду, что он проживёт не больше трёх недель…

Коримский судорожно прижал руки к груди.

— А что с ним?

— Порок сердца, наверное, с детства. Он сказал, что родился преждевременно, и на пятнадцатом году жизни с ним случилось что-то очень тяжёлое, что продолжалось до восемнадцатилетнего возраста и значительно ухудшило его здоровье. Этот молодой человек уже много страдал, и он переносил все страдания с удивительным терпением. Для него опасно любое волнение. Около года назад врач сказал, что жить ему осталось не больше года. Но у вас он слишком много работал. Кроме того, его сердце страдало вместе с вами, а это ему было вредно. Он погубил себя у вас, и в благодарность за это вы ему теперь указываете на дверь! Мне жаль, что приходится так с вами говорить, пан Коримский, но я скажу одно: вы должны признаться, что никому не причинили большего зла, чем этому молодому человеку. Однако позвольте мне посмотреть за ним.

— Доктор Раушер, то, что вы мне сейчас сказали, действительно правда? — проговорил Коримский с трудом.

— Правда.

— А если вы это знали, почему же вы мне не сказали об этом?

— Я хотел было сказать вам, но он попросил меня не делать этого. А потом случилось несчастье с вашей женой… В то время я вам не хотел об этом писать и ждал, когда вы приедете… Теперь пустите меня к нему! Или вы действительно хотите, чтобы он, уйдя таким взволнованным, где-то по дороге умер?

— Удержите его и просите от моего имени остаться. Я не могу сейчас идти к нему, но я приду, — простонал Коринфский.

Доктор поспешил вниз по лестнице. Когда он открыл дверь в комнату провизора, то увидел картину, которую не забудет всю жизнь. Около дивана, склонив голову к груди пожилой женщины, стояла молодая девушка. Обе тихо, но горько плакали. У ног лежащего стоял на коленях плачущий мальчик. На диване лежал Урзин. «Теперь всё сделано и мне ничего не нужно», — говорило выражение его лица. Он находился на земле в своём последнем сне, от которого его уже не разбудит жестокое слово.

— Мирослав! — раздался в комнате крик ужаса.

Сильные руки отодвинули доктора Раушера в сторону

— Что с ним, доктор? — Аурелий Лермонтов взял свисающую руку, пощупал пульс и приложил ухо к его сердцу — Агнесса, Генрих, пани Прибовская, что с ним случилось?

— Ах, доктор Лермонтов, мы не знаем, ответила пани Прибовская сквозь слёзы

— Ферко прибежал за нами, и мы нашли его таким. Мы послали за доктором Раушером, но он всё не шёл. А вас Сам Господь привёл сюда.

Ему уже не поможешь, он умирает, а Никуши нет! — Как подкошенный, доктор Лермонтов упал на колени, омывая свои ми слезами руки друга. — Зачем ты оставляешь нас, дорогой мой друг! Генрих, пустите меня, я поддержу его голову. Вот так, брат мой, у сердца моего соверши свой земной путь, если ты от нас уходишь!

Аурелий поцеловал влажный лоб умирающего.

В этот момент длинные ресницы Мирослава поднялись, и его взгляд, полный любви, устремился сначала на друга, а потом на всех стоящих вокруг. Все стояли, затаив дыхание и ожидая, что сомкнутые уста ещё раз раскроются, но.. Уставшая душа после долгой победоносной борьбы молча простилась со всеми, идя в дом Отца, чтобы принять венец славы. Неземным светом осветилось его лицо и оставалось таким, пока земля не покрыла его Едва заметный вздох, тихий стон, подобный стону ребёнка во сне, — и грудь его больше не вздымалась.

Его земная жизнь была позади. На руках доктора Лермонтова покоился богатый наследник неба, но земля понесла потерю. Где теперь найти такое сердце, которое умеет любить людей, помогать нести им тяжести, вытирать их слёзы, нести им свет Истины, не ожидая признания7

А что чувствовал Коримский, стоявший у дверей рядом с доктором Раушером, когда угас свет этой жизни?

— Он умер? — вырвалось из его уст в глухом отчаянии.

— Умер, пан Коримский. Но смерть его была прекрасной. Он жил, как святой, поэтому Бог даровал ему такую смерть. Он был необычайно добрым парнем.

Стараясь скрыть свои слёзы, доктор оставил комнату умершего и этот дом. Его чувства к Коримскому в этот момент нельзя было назвать добрыми. У себя дома он вспомнил тот день, когда Урзин неожиданно пришёл к нему.

— Что вас привело ко мне в такой поздний час? Или у вас опять есть больной, которого вы скрываете?

— Нет, пан доктор, я сам пришёл к вам. Простите, пожалуйста, за поздний час.

— Вы сами? Да вы такой бледный! Что с вами стряслось? Руки ваши горят, пульс с перебоями. Вы хотите, чтобы я вас осмотрел?

— Да, я за этим и пришёл. У меня порок сердца. Врач в Н. сказал, что жить мне осталось около года, а теперь уже прошло полгода. Но жизнь моя очень быстро идёт к концу, я это чувствую.

Поэтому я прошу вас, скажите мне как врач, сколько я ещё протяну?

— Если побережетесь — два-три месяца, а так — едва четыре недели.

Доктор Раушер вспомнил, как юноша, подперев голову рукой, посидел немного, а потом, поблагодарив его, протянул ему руку. Он уже собрался было уйти, но вдруг у него начался сердечный приступ… Теперь страдания его кончились. Коримский своей жестокостью сократил его жизнь.

Между тем в аптеке молниеносно распространилась весть о смерти пана провизора.

«Умер, умер!» — слышалось в коридорах и во дворе, словно и стены повторяли это слово.

А в зале на коленях стояла молодая, громко плачущая девушка. — Ты нам ещё не всё сказал, — взывала она к умершему, — что мы без тебя будем делать?