детская писательница

Глава 60

В субботу вечером маркиз Орано повёз пана Николая в Подолин. Аурелий надеялся, что он там скорее найдёт покой. Маркиз старался отвлечь и утешить старика, но ему это не удавалось.

Именно потому, что пан Николай был вдали от своей любимицы, в тишине одинокого замка перед ним часто всплывали картины короткого счастья его внуков. О, какой печальной будет жизнь Адама, если Маргита умрёт!

— Весь мой дом вымирает, — плакал он, — я остаюсь одиноким и покинутым! Мой старший сын Адам умер с женой, моя дочь Наталия умерла, мой сын Фердинанд, который мог быть счастливым отцом, умер в беде и горе. И теперь ещё Адам овдовеет!..

Затронув самое больное место своего сердца, он снова и снова жалобно повторял:

— О, Фердинанд, сын мой, почему я не умер вместо тебя! Но ты умер, а я всё ещё здесь!..

Скорбными были слова старика. Он не замечал внутренней борьбы маркиза Орано, стоящего у его постели на коленях, не слышал его молитвы. Он даже не обратил внимания на то, что маркиз быстро поднялся и ушёл в свою гардеробную комнату, где он умылся, вынул из потайного ящика богатое польское платье и надел его. Пан Николай пришёл в себя только тогда, когда рядом на польском языке прозвучали слова:

— Отец, прости своего несчастного Фердинанда!

Старик ошеломлённо умолк, а затем из его груди вырвался крик:

— Фердинанд, сын мой!

— Я жив, отец!

Пан Николай словно окаменел. Перед ним стоял, хотя и сильно постаревший, его сын и говорил с ним на польском языке, но голосом маркиза Орано:

— Отец, это я, твой Фердинанд, который тебе однажды поклялся вернуться либо владельцем Подолина, либо никогда. Я действительно жив, в этом ты можешь убедиться. Я только перед тобой снял одежду маркиза Орано. На этот час я встал из могилы забвения, но только на этот час. Мне не сдобровать, если меня ктонибудь таким увидит. Но я хотел успокоить тебя любой ценой. Я хотел из твоих уст услышать прощение. Дай мне его, отец мой, и твой Фердинанд снова уйдёт в могилу!

Чувства, которые овладели в этот момент отцом и сыном, описать невозможно! Когда первое волнение улеглось, старик ласкал своего сына, как когда-то в детстве. Оба плакали.

— Мой родной Фердинанд! Теперь ты мне всё расскажешь, не правда ли?

— Да, отец. Как ты знаешь, Хельмар и я на корабле заболели.

Перед своей смертью он отдал мне свои документы и попросил вместо него отправиться в Каир. У нас не было другого свидетеля, кроме Бена, а он нас обоих любил. После долгой борьбы я, наконец, согласился и пообещал вместо него отправиться в Египет. Бен достал раствор, при помощи которого моё лицо приобрело тёмный оттенок. Хельмар долгие годы был на чужбине и можно было предположить, что никто не заметит подмены. Так и случилось. Когда мы, похоронив его как Фердинанда Орловского, прибыли в Каир, моя внешность никого не удивила. У него была невеста, но её родители не знали его в лицо. Его невеста стала моей женой и я вступил во все владения и права. Вся моя жизнь была сплошным обманом. Я жил словно на вулкане, но никогда не бывало так, как теперь, когда я уступил своей дочери и приехал сюда, куда тянуло меня моё сердце, особенно с того момента, когда я узнал, что ты жив. Здесь я нашёл своего отвергнутого сына, перед которым я не могу открыться, ибо Фердинанд Орловский не может воскреснуть из могилы, если не хочет запятнать память Хельмара Орано ужасным скандалом. Я поднялся слишком высоко.

Вот, отец, я всё тебе рассказал. А теперь я прошу тебя, не плачь больше о своём сыне, который, хотя и жив с Богом, скорей хотел бы лежать под песком пустыни, где уже много лет покоится маркиз Орано. Ты, наверное, удивился, что я, не задумываясь, отдал свою дочь Коримскому. Он ведь сын нашей любимой Наталии! И если Тамара выйдет за него замуж, она никогда не попадёт в те круги, в которых её отец жил в обманчивой роли. В день свадьбы она сложит с себя имя и звание, которые она носить не вправе. Богатство её пусть останется, так как княгиня Вернинг была моей женой и её матерью и оставила свои владения ей. А другую часть подарил мне Хельмар. Не обманным путём я завладел им, так что проклятия на моём богатстве нет, а моё незаконное имя уйдёт со мной в холодный роскошный склеп семьи Орано. Родная земля не покроет тело несчастного беженца. Не плачь, отец, наказание за мои тяжкие грехи не так уж велико. На небесах у нашего Небесного Отца мы однажды все будем дома!

На другой день в Горке после возвращения пана Николая все должны были бы заметить изменения, происшедшие с ним. Но когда он пришёл, там как раз царила неописуемая радость: Маргита пришла в сознание! Кризис ночью миновал, и жизнь её была спасена. Когда Тамара в восторге прильнула к дедушке, он так крепко прижал её к своему сердцу и расцеловал, что Тамара в недоумении посмотрела на него. «Но этот порыв его радостных чувств связан с Маргитой», — объяснила себе Тамара.

— Я всем вам доставила так много забот и хлопот, — смущённо сказала Маргита, — простите меня.

О, с какой радостью они её простили! Как все старались оказать ей свою любовь! Адам носил её на руках из одной комнаты в другую.

— Не бойся, — говорил он ей, — я не опечалю тебя больше своим неверием, ты умерла бы не напрасно. Теперь я знаю, что рай может быть в нас, ибо я чувствую, что он мой. Однако наше сокровище должно быть выше, у сердца Иисуса Христа. За всю мою жизнь я не смогу Его отблагодарить за то, что Он мне снова тебя подарил! Ведь за моё неверие Он меня по праву мог бы наказать одинокой безрадостной жизнью, другого я не заслужил.

Это для Маргаты было лекарством. В такой атмосфере ова быстро стала поправляться, как напоённый росой цветок. По её желанию было намечено в следующую субботу собрание в Орлове. Об этом решении дали знать людям в аптеке и в Орлове.

В среду Маргита получила красивый букет цветов в дорогом манжете, на котором золотыми буквами было написано: «Добро пожаловать к новой жизни! Твой отчим Райнер» От такой неожиданности у Маргиты выступили слёзы на глазах. А почта принесла ей ещё и другой букет, свитый из цветов священной поэзии.

Это было кратенькое письмецо, в котором Урзин приветствовал Маргиту с выздоровлением и просил у Отца Небесного полноту благословений для её дальнейшего пути. Сочинённое им стихотворение и подписанное простым именем «Мирослав», было таким глубоким и наполненным святой любовью, что Маргита долго его перечитывала и прижимала к губам. Затем она закрыла глаза и заснула, убаюканная чувством счастья от всей окружающей её любви.

В пятницу пан Николай пригласил гостей в Горку, чтобы отпраздновать выздоровление Маргиты. В парке он велел устроить большую беседку, украшенную снаружи и изнутри еловыми ветками. Вечером, когда солнце уже садилось, неожиданно для всех появилась Маргита уже без повязки. Её белое богато украшенное кружевами платье ещё больше подчёркивало её бледность. Она остановилась. На лестнице стояли Адам и Аурелий, прикрепляя гирлянду с надписью «Маргита». Никуша подавал им необходимое, дедушка держал Аурелию лестницу, а отец подавал» Адаму недостающие зелёные ветки.

«Жизнь так прекрасна, — подумала Маргита, — особенно теперь, когда и Адам наш». В этот момент её заметили. Отец первым поспешил к ней и заключил в свои объятия, Адам также быстро спрыгнул сверху, чтобы поскорее быть рядом с ней. Он только хотел её пожурить, что она так рано вышла, как вдруг послышался топот копыт и стук колёс. Из кареты вышла Тамара, одетая также в белое платье, в сопровождении отца и компаньонок. Затем приехали семья Зарканых и управляющий. После этого поехали за паном Галем и его супругой. Из долины Дубравы пришли Степан, Пётр и Маришка, одетые в красивые народные костюмы.

Вечер удался на славу. Маргита лишь пожалела, что ей нельзя было самой обслуживать гостей. Но это делал сегодня Адам, причём с исключительной ловкостью и любезностью.

— Чуть не забыл, пан Коримский, — сказал во время ужина пан Вилье, — я был на почте и привёз с собой всю почту, которая поступила на ваше имя, но я вам до сих пор не передал привезённое.

Он достал журнал и два письма. Журнал был адресован пану Николаю, одно письмо — пану Коримскому, другое — Николаю.

— Ах, от Мирослава! — обрадовался Николай.

— Наверное, он сообщает, что всё готово к приёму, — заметил Коримский и сунул письмо в карман.

— Ты позволишь, Тамара? — обратился Николай к своей, счастливой соседке.

— Конечно, читай. Я также хочу узнать что-нибудь о пане Урзине.

— Ты не находишь, — сказал в этот момент Аурелий Адаму, — что у дедушки появилась большая склонность к пану Орано. Посмотри только, как он на него смотрит!

— Да, я вижу, но мне сдаётся, что эта склонность появилась только с субботы. Маркиз поддержал его в те ужасные часы страха за Маргиту, и он ему теперь благодарен за это.

— Наверное, ты прав. Однако болезнь Маргиты сильно подействовала на дедушку.

— Никуша, что пишет Мирослав? — допытывалась Тамара, когда все встали из-за стола и группами разбрелись по парку.

Тамара взяла Никушу под руку, и они удалились вглубь парка.

— О, Тамара, это печальная весть.

Девушка испуганно посмотрела в лицо своему жениху.

— Пан Урзин тебя опечалил?

— Да, любовь моя. Он пишет так хорошо, как только он умеет писать. Каждое слово у него — луч любви и света. Но в конце он мне сообщает, что обстоятельства вынуждают его оставить Подград и наш дом. Он благодарит меня за всю любовь, которой, как он пишет, я его осчастливил. Последний абзац очень печален, заметно, что ему было тяжело его писать. Я не могу дождаться, чтобы отец прочёл своё письмо. Может быть, в нём объяснение намерения Мирослава.

— Так пойди к нему, Никуша, отзови его в сторону. Нет, лучше я его попрошу сюда. Пан Урзин не должен от нас уйти. Ведь он ещё не знает, что должен принять аптеку.

Тамара провела рукой по лицу Никуши, посмотрела ещё раз в его глаза и исчезла.

— Что ты хотел, Никуша? — спросил Коримский через некоторое время, обнимая сына.

— Отец, ты уже прочёл письмо Мирослава?

— Нет, а что?

— Тогда прочти его, пожалуйста.

Коримский удивлённо развернул письмо. В нём было ещё одно, адресованное Аурелию. Затем он начал читать, держа письмо так, чтобы и Никуша мог читать.

«Многоуважаемый пан Коримский! Все приготовления закончены. Дом убран так, что в нём в любой час может состояться семейное торжество. Аптеку мы по Вашему желанию сразу же привели в порядок. Все медикаменты мы подписали новыми этикетками. В присутствии Генриха я открыл новую книгу. В неё всё заносится с точностью, и неясности исключены. Мы привели также в порядок и лабораторию, с врачом я просмотрел все счета.

Тем самым, моя работа у Вас, пан Коримский, закончена. По контракту я обязан заявить об уходе за два месяца вперёд, однако обстоятельства вынуждают меня оставить Вас уже теперь. Простите меня за это, но неприятностей из-за невыполнения моего долга в вопросе увольнения у Вас не будет. Замену Вы легко найдёте, если Генрих Вас не устроит. Я же дольше оставаться не могу.

Бог с Вами, пан Коримский! Да благословит Вас Господь во всём!

Живите счастливо и примите за всё сердечную благодарность от уважающего Вас и преданного Вам Мирослава Урзина».

— Что это значит, отец? — повернулся Николай к Коримскому.

— То, что он пишет глупости, — ответил Коримский, нахмурившись. — А что он тебе написал?

— И со мной он тоже прощается.

— Не беспокойся, Никуша, из этого ничего не выйдет. Он не знает, что мы завтра приедем. Я с ним поговорю, и у него пройдёт желание оставить нас и искать новые связи, — успокаивал Коримский своего сына.

— Завтра утром я ему дам телеграмму, чтобы он нас встретил. И если он уже упаковал чемоданы, то пусть их распакует. Ему это, наверное, не так трудно сделать, как это было бы нам, — пошутил он.

— Не говори так, отец, мне больно это слышать.

— Какой ты странный, Николай! Ты не понимаешь, что и его чемодан будет полнее, когда он станет владельцем «Золотой лилии»?

Коримский опять принял свой надменно-весёлый тон, но у Никуши так болела душа, что он с трудом мог улыбаться. Отец еле уговорил его вернуться к остальным. Позже Коримский присоединился к старшим и с непринуждённым видом принял участие в общем разговоре.

В это же самое время Аурелий, уединившись, читал своё письмо.

«Дорогой Аурелий! Из твоих рук я зимой принял аптеку, поэтому я теперь хочу и вернуть её тебе. Пусть Генрих тебе всё покажет. И, пожалуйста, возьмись за евангелизацию в Подграде. У тебя достаточно образования и сил нести Благую Весть и великим людям этого мира. А нам, малым людям. Благая Весть особенно нужна, чтобы было чем утешиться в бедности, скорбях и одиночестве.

Я надеюсь, что и Никуша не будет молчать. Однако ты подай ему пример, тебе это будет легче. Очень хотелось бы ещё поговорить с тобой, и мне тяжело уходить, не простившись со всеми вами. Но о чём я говорю! Вы все бедному Мирославу оказали много любви. Да вознаградит вас Бог за это! Бог с тобой, доколе свидимся! Твой Мирослав».

Аурелий смял письмо. «Что за странные мысли! Ты хочешь убежать от нас? И так как ты не пишешь куда, легко может случиться, что мы потеряем твой след, и тогда действительно мы свидимся у ног Христа. Но из этого ничего не выйдет, мой бедный Мирослав. Дядя заслужил, конечно, чтобы ты удрал от него, и он навеки остался бы твоим должником! Однако ты в нужде. Об этом говорят мне твои слова «чтобы было чем утешиться в бедности, скорбях и одиночестве» Но подожди ещё немного, всё это кончится для тебя».

Аурелий велел позвать маркиза, и долгий разговор между ними закончился к удовлетворению обеих сторон.