детская писательница

Глава 52

Между тем Мирослав Урзин всё дальше углублялся в парк. По дороге он остановился поговорить с рабочими, чтобы дать им короткое свидетельство о Господе. Когда садовник их отозвал к себе, он нашёл в тени удобное местечко, где стояло плетёное кресло с красивой подушечкой, какие имелись и в других местах парка, чтобы молодая повелительница везде находила удобства. Он сел, достал свою карманную Библию и начал читать, как человек, который сегодня уже много поработал и должен был восполнить запасы сил своей души. Он читал с молитвой и с видимой радостью. Затем он закрыл книгу, расстелил чистый носовой платок на подушке, и, откинувшись на неё, закрыл глаза.

Старые деревья шумели над его головой, пока не убаюкали.

Точно как в тот раз, когда он, ухаживая за баронессой, уснул в маленькой комнатке, и сейчас его бледное лицо отражало блаженство и небесный мир.

Спящий не слышал, как к нему подошёл хозяин замка.

Какое различие было между этими двумя людьми! Платье маркиза было, хотя и очень простого элегантного покроя, но очень дорогим; бельё его было из тончайшего шёлка; рубашка спереди была сколота булавкой с драгоценным камнем. Часы его висели на золотой цепочке, украшенной бриллиантами. Он был владельцем этого прекрасного замка и можно было предположить, что, кроме этого имения, у него на земле было ещё много другого богатства.

А этот нежный юноша, который не осмелился положить свою голову на изящную подушечку, а накрыл её своим платком, носил довольно поношенное простое чёрное платье, и такими же скромными были его бельё и обувь. И всё же маркиз смотрел на него с завистью.

«У него нет ничего, и всё же он так богат», — подумал маркиз.

Но что это было? Лицо спящего как-то странно вздрогнуло, судорожно сомкнулись губы. Это была боль, глубокая боль, отразившаяся на молодом лице. Маркиз наблюдал за ним с определённым удовлетворением. «А говорят, что последователи этого Христа такие счастливые…» Горькая усмешка появилась на его устах.

По внешнему виду Урзина сразу было заметно, что этот юноша жил не для этой земли, а для неба, о котором он мечтал и к которому направлял людей; что он был только гостем на земле, готовым в любой час отправиться дальше. Он отличался всеми качествами настоящего христианина: был нежен и кроток, полон любви и готовности к добрым делам. Он любил Бога и людей, о чём свидетельствовали даже люди. Ну и что? В награду этот Бог не дал ему даже лучшего платья и не избавил от болей! Ничего себе награда!

Так как выражение боли с лица молодого человека не исчезало, а становилось всё сильнее, и он даже застонал, маркиз склонился к спящему и осторожно положил свою руку ему на лоб. Он был холодным и влажным.

— Пан Урзин!

Мирослав задрожал, открыл глаза и вздохнул, как человек, который вдруг освободился от тяжёлой ноши.

— Вам что-то плохое приснилось, — объяснил маркиз, видя, как Мирослав поспешно поднялся, прикрыв лицо рукой.

— О да, это был очень плохой сон, ваша светлость, я вам очень благодарен, что разбудили меня.

— О, не стоит благодарности.

— Извините меня, пожалуйста! — Урзин побежал к колодцу, выпил воды из стоящего там стакана и вернулся.

Маркиз, сидя в плетёном кресле, указал Урзину на место около себя.

— Я хотел бы вас о чём-то спросить.

Провизор сел.

— Сколько лет вы уже служите своему Господу, как выражается Тамара?

Вопрос был неожиданный.

— С восемнадцати лет, — ответил Урзин.

— А сколько лет вам сейчас?

— Двадцать семь исполнилось.

— Значит, больше девяти лет вы Ему служите и, несмотря на то, что Он говорит: «Моё серебро и Моё золото» и что Ему дана вся власть на небе и на земле. Он вам даже не дал ещё лучшего платья.

Голос маркиза звучал резко. Лицо Урзина слегка покраснело.

Он немного смущённо перевёл взгляд со своей одежды на одежду маркиза, затем тихо засмеялся.

— Не так важна одежда, пан маркиз, а важно, что скрывает эта одежда — счастье или несчастье.

Теперь маркиз понял. Он взял руку молодого провизора в свои украшенные драгоценными кольцами руки.

— Вы хотите сказать, что в груди вашей источник счастья, что вы всегда счастливы?

— Да.

— А та боль, которую вы только что во сне перенесли, — это тоже счастье?

— Боль ещё не является несчастьем, пан Маркиз.

— Что? Телесная или душевная боль не является несчастьем? А что же это такое?

— Это огонь, который угаснет, когда онн сожжёт то, что не может или не должно жить.

— Скажите мне правду, но только правду, Урзин: вы часто находитесь в этом огне?

То есть, часто ли у вас бывают такие моменты, когда вас что-то мучает, как только что во сне?

— Каждый день, пан маркиз.

— Каждый день… и вы говорите о счастье?

— Да, ваша светлость, потому что я предвижу конец и терпеливо жду освобождения.

— Вы ждёте освобождения? А если его не будет?

Урзин опять улыбнулся.

— А если то, во что вы верите, только мираж, если этого вашего Господа вовсе нет и вы Ему напрасно служили, что тогда?

— Если нет вечности, — молодой провизор выпрямился, — ну, тогда после моей жизни для меня навсегда наступит мир и покой, и не будет больше разочарований и скорбей. Мне терять нечего.

Маркиз смешался.

— Видите ли, — сказал он после некоторого раздумья, — я этому Господу неба и земли не служу. А если верно, что всё принадлежит Ему и что Он всё распределяет, то как же Он мне дал Подолин и всё остальное моё богатство, как, например, вот это кольцо, которое имеет такую ценность, что вы с семьёй могли бы от суммы его стоимости жить несколько лет, в то время, как Он вам ничего, даже самого необходимого, не дал. Если бы вы ко мне поступили на какую-либо службу, я лучше заботился бы о вашем будущем. Не думайте, что я хочу возвыситься над вами или что я вас хочу унизить. Нет, я уважаю вас. Я говорю это лишь потому, что уже так часто слышал слова хвалы вашему Господу за Его силу, богатство, любовь и заботу, что я задумался о справедливости Его. Урзин поднял голову.

— Вот вам пример, пан маркиз: предположим, вы вдруг по великодушию своему сняли это кольцо и подарили его мне. Но рядом с вами стоял бы другой человек, точно такой же чужой и недостойный такого подарка, как и я. Где бы в этом случае была несправедливость?

— Не хотите ли вы сказать, что я незаслуженно владею Подолином?

— Да, пан маркиз. Господь дал его вам, а не мне. Где же здесь несправедливость? Или Он не волен поступать по Своему усмотрению?

— По-вашему, Бог так же подвержен настроениям, как человек?

— О нет, Он Всезнающий. Он знает, что и кому Он может доверить. Он знает, что я не смог бы нести бремя богатства и ответственности за него. Поэтому Он мне его не даёт, и я Ему благодарен за это,

— А бремя бедности легче?

— Оно умаляет и делает нас более кроткими, но оно делает нас и более зависимыми от нашего Отца. Я знаю, что если у меня ничего нет. Он мне должен дать всё, потому что Он мой Отец. Позвольте мне, пан маркиз, ещё одно замечание. Если бы это кольцо украшало мою руку, я, наверное, был бы очень несчастен.

— Это почему же?

— Оно бы жгло меня. Я постоянно подсчитывал бы его стоимость и сколько голодных семей можно бы за эти деньги накормить, скольким больным можно бы оказать врачебную помощь и скольким нуждающимся в отдыхе можно бы дать возможность побыть на чистом воздухе. Если бы я понял, что всё это невозможно исполнить, пока я ношу это кольцо, как я мог бы быть счастливым? День и ночь я видел бы несчастных людей, перед которыми я в долгу.

Мягкий голос молодого Человека звучал трогательно в своей убедительной истине. Чувствовалось, что он говорил по глубокому убеждению.

— Конечно, — засмеялся маркиз, — с такими взглядами вас богатство не может осчастливить. Значит, вы осуждаете ношение драгоценностей?

— Я не осуждаю, господин мой, я только о себе говорю. Я считаю, что наилучшим образом украшены те руки, которые орошаются слезами благодарности за оказанные благодеяния.

— Ну хорошо, предположим Подолин принадлежал бы вам.

Что бы вы сделали?

— Я просил бы Господа сделать меня хорошим верным хозяином и никогда не позволил бы себе забыть, что Он всё это доверил мне лишь на время и что мне когда-то придётся дать за это отчёт.

Тогда бы я высчитал, сколько я могу тратить на себя и на мою семью и выделил бы на это определённую сумму. Остальные средства я употребил бы на то, чтобы в моей округе распространить свет, образование и благотворительность.

— Вот как, — сказал маркиз с интересом, — значит, вы раздавали бы свои деньги нищим, которые вас, в конце концов, ещё ограбили бы?

— Нет, пан маркиз! Я знаю, что подача милостыни не всегда является выражением любви, а во многих случаях это поддержка ленности и последующего из неё порока. Благотворительность, как и работа, должна иметь свою систему, свои правила и законы.

— О, от вас я и не ожидал таких здравых рассуждений! Мне даже интересно с вами беседовать. Пройдёмся немного, если вам угодно. Или вы хотели бы возвратиться к остальным?

— Нет, пан маркиз, я намеренно их оставил.

— Я знаю, почему вы вышли, — сказал маркиз, — вас оскорбляет роскошь в моём доме.

Урзин покраснел.

— Она меня не оскорбляет, пан маркиз, но подавляет. Я ощущаю, как я в своей одежде не подхожу к ней.

— Не обидели ли вас мои слова?

— О нет, вы сказали только то, что мне давно известно.

— Я напрасно это сказал. Простите меня, пожалуйста, и забудьте мои слова!

Уста, привыкшие повелевать, вдруг искрение просили прощения. Перед этим воплощением кротости маркизу даже нетрудно было произнести эти слова.

— Не будем больше об этом говорить. Тамара очень рада вашему посещению, — продолжал он. — Скажите мне лучше, что вас там наверху особенно подавляет и что бы вы устранили?

— Можно сказать? — спросил Урзин, уже весело улыбаясь.

— Да, конечно! — подбодрил его маркиз.

— Прежде всего я убрал бы все эти тяжёлые дорогие ковры со стен и полов.

— Вот как? И что бы вы с ними сделали?

О, они такие хорошие! Я бы позаботился о том, чтобы они послужили страдающим, больным людям в какой-нибудь больнице,

— Неплохая мысль! Но эти ковры должны покрывать стены, чтобы охранять мою дочь летом от жары, а зимой от холода. Я полагаю, что если бы я сейчас отдал Подолин в ваше распоряжение, вы его за короткое время опустошили бы.

— О нет, пан маркиз! Я позаботился бы о том, чтобы с роскошью и излишеством не исчезли красота, поэзия и свет, — возразил Урзин. — Но зато вы почувствовали бы гармонию благодарности, которая согревала бы ваше сердце больше, чем все персидские ковры, и при вашем приближении вы увидели бы в глазах людей столько драгоценных камней, сколько невозможно купить за все миллионы.

— Не знаю, не знаю, но бедность очень неблагодарна. — Маркиз пытался избавиться от умиления. — В Египте у меня часто была возможность жертвовать тысячи. Люди приходили, чтобы поблагодарить меня — это верно, но больше затем, чтобы получить ещё больше.

— Да, ваша светлость, но помогли ли людям ваши тысячи?

— Этого я не знаю, ведь я их не сам распределял. Однако вы правы; благотворительность тоже должна иметь свою систему, иначе это только милостыня. Не думайте, что я скупец. Поверьте мне, для меня богатство ценности не имеет. Я не так избалован, что не мог бы обойтись без этой роскоши, как моя дочь, которая в ней выросла. Но у меня совершенно нет таланта для благотворительности. Что мне перед вами скрывать? Я не люблю людей и не доверяю им. Я знаю, что если бы я им отдал мои деньги, они бы убили друг друга из-за них и страдали бы больше прежнего. Во мне нет ни участия, ни милосердия; сердце моё, словно каменное. Оно не всегда было таким, но со временем оно каменеет всё больше. Но что вы за человек, что я вам всё это рассказываю? Мне даже кажется, что если бы вы чаще были со мной, этот камень размягчился бы, и сердце«моё, может быть, ещё согрелось. Да, я изнываю по каким-то лучшим, благородным чувствам, которые я напрасно ищу в себе. Когда-то я с высокими идеалами ушёл в мир, я был полон стремления к добру, смелых планов освобождения человечества. А сегодня, когда годы прошли, что из меня получилось? Тиран, как называет меня известный человек.

Оскорбление и боль отразились в глазах человека, но удивительно — его слова зажгли в душе Мирослава луч надежды.

— Пан маркиз, этот лёд скоро растает, — сказал он мягко, — ибо солнце так сильно светит. А скала уже раздроблена от поразившего её удара. Раздастся мощное слово: «Да будет свет!», и станет свет.

— Я вас не понимаю. — Маркиз отступил на шаг. — Вы со мной хотите говорить о религии? Зря стараетесь, об этом предмете я не намерен говорить.

— Я тоже, пан маркиз.

— Так что же?

— Я вам только хотел сказать, что ваш Господь и Бог стоит перед вами и обязательно победит вас.

— Урзин!

— Да, пан маркиз! — Кротко и по-мужски Урзин выдержал взгляд Орано. — Он обязательно победит вас, потому что любовь Его сильнее вашего противоборства. Он в вашем сердце уже пробудил стремление к новой жизни. Душа ваша изнывает от жажды, а сердце ваше пусто. Вы стоите у обрыва и боитесь упасть в него. Вы не сознаётесь в этом сами себе, но не можете избавиться от этого страха. День и ночь в вас звучит голос: «Отдай Мне, сын Мой, твоё сердце!». Вы знаете, что вы должны обратиться к Богу.

— Кто вам даёт право так со мной говорить? — воскликнул маркиз возмущённо.

Он уже хотел поднять руку, чтобы прогнать Урзина, как он недавно поступил с Лермонтовым, но вдруг их глаза встретились. И взгляд, полный кроткой любви и мольбы, подействовал, как вода на бушующий огонь: маркиз успокоился.

— Вы много себе позволяете, — сказал он уже тише, — но я не могу сердиться на вас, нет. Однако я докажу вам, что вы ошибаетесь. Богу моё сердце уже не нужно. Когда-то Он его требовал, это верно, я это чувствовал, но я не хотел Ему его отдать. Я совершил тяжёлую несправедливость над людьми, которые Ему служили. Я радовался, что причинял им страдания — так я ожесточил своё сердце. Дочь мою я систематически воспитывал без Бога, чтобы она никогда не познала Его. Часто в моей жизни бывали часы, когда грехи мои осуждали меня. Плохо в такие часы приходилось моим рабам. Их вопли от боли должны были заглушать крики моей совести. Таким образом, я убил в себе всё. Я осуждён и проклят. Бог поднял десницу Свою, и я только жду, когда она меня уничтожит.

Маркиз скрестил руки на груди и уставился в одну точку.

Вокруг царила мёртвая тишина. Вдруг маркиз покачнулся с глухим криком и упал бы на землю, если бы молодой человек его своевременно не подхватил.

— Пан маркиз, что с вами? — воскликнул Урзин испуганно.

— Воды! Положите меня. Это удар…

Урзин уложил маркиза и побежал за водой, но губы несчастного уже сомкнулись, глаза выступили из орбит и выражение их было так ужасно, словно они хотели сказать: «Я погибаю! Я падаю в глубокую пропасть!».

Урзин, в душе воззвав к Богу о помощи и милости, принёс воды, накапав на платочек ароматной жидкости из флакончика, который он носил при себе, стал протирать маркизу лицо. Но чем дольше протирал, тем бледнее оно становилось, а вода в стакане окрасилась в бурый цвет.

Наконец маркиз вздохнул и закрыл глаза, из груди его вырвался стон.

— Пан маркиз, не бойтесь. Господь Иисус Христос поможет, и вам станет лучше, — говорил Урзин, прижав голову маркиза к себе.

— Молитесь, Урзин, — прошептал маркиз еле слышно. — Смерть ужасна, я не могу предстать перед Богом, я оскорблял Христа и разрушал Церковь Божию. Все они обвиняют меня. О, прожить бы ещё несколько лет перед тем, как я исчезну в пропасти и получу по заслугам. Молитесь за меня, Бог вас слышит!

— Я уже молюсь, господин мой, и я знаю, что Он меня услышит.

— Это уже третий удар, — сказал маркиз. — Врач сказал, что в четвёртый раз придёт конец. Помогите мне встать, поддержите меня; я хочу узнать, не парализовало ли меня.

Урзин поднял его и помог ему сделать несколько шагов, но он был так слаб, что едва держался на ногах. К счастью, поблизости оказалось кресло.

— У меня свисток в кармане. Посвистите, чтобы слуги пришли. Пусть придёт мой камердинер и перенесёт меня в зимний сад. Там у меня есть комната; сам я туда не смогу дойти. Не оставляйте меня, мне так страшно.

Минут через десять маркиз Орано уже лежал раздетым на кушетке в комнатке, украшенной цветущими растениями. Его чёрный камердинер поправлял ему подушки, укрывая лёгким мягким одеялом. При этом он испуганно смотрел то на бледное лицо своего господина, то на молодого провизора, помогавшего ему.

Маркиз задремал. Слуга ушёл и вскоре вернулся. Так как Урзин с ним не мог говорить, слуга старался объяснить ему что-то знаками. Он открыл маленький флакончик и, к удивлению Урзина, начал мазать жидкостью из него изменившееся до неузнавае мости лицо маркиза. Через несколько минут оно снова приобрело свой прежний цвет. Это был опять Орано, каким его все знали.

Камердинер облегчённо вздохнул. Казалось, для него было очень важно, чтобы никто не увидел его господина в этом состоянии. Затем он остановился перед молодым провизором, скрестил руки на груди, приложив палец к губам, словно умоляя молчать, на что он получил согласие.