детская писательница

Глава 51

В замке господа доиграли партию шахмат. Маркиз во время игры заметил, что пан Николай был беспокоен и часто склонял голову. Поэтому он ему после обеда предложил прилечь и немного отдохнуть. Пан Николай согласился. Но после того, как дверь маленького салона за ними затворилась и хозяин дома подвёл его к удобному, устланному дорогими коврами дивану, пан Николай вдруг сказал:

— Я не хочу спать; лучше бы я с вами наедине побеседовал, пан маркиз. Но вы, наверное, слишком заняты?

— Для вас у меня всегда время! — Выражение радости осветило лицо египтянина. — Остальные гости сейчас с моей дочерью, так что мы без помех можем поговорить.

— О, пан маркиз! — воскликнул старик, ухватив руку хозяина. — Будьте милосердны к несчастному человеку.

— Ваша милость, — удивился маркиз, — что это за слова? Что с вами?

— О, пан Орано, у меня такая тяжесть на душе! Но если вы захотите, вы можете облегчить мою душу. — Старик тяжело вздохнул. На глазах его заблестели слёзы. — Вы когда-то знали сына, который по праву обвинял своего отца, а теперь вы сидите рядом с этим отцом, который глубоко, но слишком поздно, сожалеет о своей жестокости и который имеет только одно желание: узнать что-нибудь о жизни своего дорогого сына. И это его желание никто на свете не может исполнить кроме вас, пан маркиз. О, исполните его просьбу, и он вас за это вечно будет благословлять.

В салоне стало тихо. Только два сердца бились в бешеном ритме.

— Какая польза вашей милости будет от этого? — спросил маркиз, тяжело опустив голову. — Зачем вам знать о судьбе сына, которого многие годы уже нет в живых. Оставьте умершего в покое. Для успокоения я вам только могу сказать: Фердинанд вас благословлял. Вы были правы: он всю жизнь сожалел о совершённом им шаге. Для сына-эмигранта путь не был усыпан розами в той стране и среди того народа, который когда-то лишил его родины отца.

— О, маркиз Орано, вам легче об этом рассказывать, чем мне слушать, — взмолился старик. — Мой сын, наверное, не просил вас молчать, так как он не мог знать, что мы когда-то встретимся. И если он меня простил, он не сердился бы на вас за это. О, я прошу вас, расскажите мне всё, что вы знаете.

Маркиз поднялся, прошёлся по салону. Он выпил стоявший на столике стакан воды, руки его дрожали от сильного волнения.

Несколько успокоившись, он опустил шторы на окнах, чтобы яркое солнце не проникало в салон, и сел так, чтобы лицо его оставалось в тени.

— Так слушайте же, ваша милость, — начал он глухим голосом, который всё ещё выдавал его волнение. — Вы знаете, что Фердинанд Орловский работал в польскорусском объединении. Вы также знаете, что после его возвращения к вам у него в России оставалась женщина, которую он любил больше своей жизни ради которой он пожертвовал вашей отцовской любовью, своим польским самосознанием и своей верой. Да, он вам в тот раз не всё сказал: он не только женился на протестантке, но и сам стал протестантом, хотя и не по убеждению, так как этого от него не потребовалось. Но эта женщина его обманула.

— Невозможно, маркиз, — застонал старик. — Она ему изменила?

— Не в обычном смысле слова. Перед его возвращением из Венгрии она примкнула к секте штундистов. С того часа сердце её принадлежало только Иисусу Христу. Она говорила и думала только о Нём, жила для Него и мечтала ночами о Нём. Одним словом, у Фердинанда была жена, которая ему уже не принадлежала, ибо когда он её заключал в свои объятия, между ними стоял этот ненавистный образ. Для своего Иисуса Христа она хотела воспитать и своих детей.

То же самое воображение затуманило и разум брата жены Фердинанда. Он мечтал только о каком-то царстве мира и любви, в котором их Бог должен был быть Царём. После очередного спора с женой Фердинанд вообще отказался от работы и ушёл из общества, душой которого он был до сих пор.

Однажды ночью Фердинанд возвратился из тайного собрания, где было решено перенести агитацию в Польшу. Он застал свою жену на коленях у колыбели их ребёнка, чудного мальчика, и услышал, как она в молитве просила своего Царя сделать ребёнка Своим подданным. «Он должен принадлежать не нам, а Тебе!» Фердинанду показалось, что его сердце пронзили ножом. Он ужаснулся от той мысли, что он должен быть отцом сына, которого жертвуют этому воображаемому образу. В тот момент он решил больше не быть мужем этой женщины и отцом этого мальчика, которого у него только что отняли. Он написал ей всю правду и оставил её навсегда. Однако прежде он решил отомстить тем, которые её соблазнили и отвратили от него. Общину штундистов разогнали. То, что и его жена угодила в тюрьму, Фердинанд не знал, и это было хорошо, ибо он её, невзирая ни на что, ещё очень любил и не замедлил бы освободить её. Узнал он об этом через несколько лет, когда она со своим братом уже поселилась в Вене. Не в мире с самим собой, он не мог больше работать в объединении с необходимой осторожностью. Его мучила тоска по отцу. Если бы он не стыдился, он вернулся бы к нему, но он не осмеливался, потому что знал, что он тогда не сможет устоять перед поездкой в Вену, чтобы увидеть своего сына, по которому он также тосковал.

Жену свою он видеть не желал: он её ненавидел и любил одновременно. Так он попал в руки полиции и был сослан в Сибирь. Но друзья помогли ему бежать в Англию. Жилось ему там    не очень хорошо, он во всём нуждался, но потом наступили для           него лучшие времена, когда он мог подумать о выезде в Америку. По дороге туда     он узнал о смерти жены. Положение его было ужасным… Как бы он желал взять к          себе осиротевшего сына, чтобы воспитать его в своём духе! Но он и мечтать об этом не мог. Чтобы снова не попасть в руки русской полиции, он должен был молчать, будто его и не было в живых. Он понял, что лишился сына навсегда уже по одной той причине, что в Англии известный Лещинский на одре смерти отдал ему, Фердинанду, свои документы, и в Америке он жил под его именем. Там Фердинанд пришёл в мой дом и стал моим другом. Около года мы вместе путешествовали. Мы поклялись, что никогда больше не расстанемся. Но вдруг меня отозвали в Каир, где меня ожидала не только моя семья, но и неизвестная мне до того невеста. Мы собрались в путь. На корабле мы оба заболели опасной болезнью. Я выздоровел, а он скончался и покоится в египетской земле.

Я всё сказал, и добавить мне больше нечего. Желание его, чтобы отец его простил — исполнилось, если не при его жизни, то после его смерти.

В салоне стало тихо. Неестественно звучавший голос маркиза умолк, молчал и пан Николай. Такой ужасной он не представлял себе судьбу сына. Старик понял, что сын его противоборствовал Богу, ненавидел Христа. Несколько недель назад он бы его, может быть, ещё оправдал, но сегодня он этого не мог, нет! Жена Фердинанда иначе поступить не могла. О, Иисус Христос превыше всего! Это засвидетельствовала ему Наталия, это чувствовал и в это верил сегодня сам пан Николай. Несчастный, заблудший Фердинанд!

Раздумывая над этим, старик вдруг вспомнил, что он недавно слышал подобную печальную историю. Ах да, Аурелий! Пан Николай поднял голову и задумался. Мать Аурелия тоже была в тюрьме. Она со с своим братом поселилась в Вене. Она была штундисткой и посвятила своего сына Христу и хотела воспитать его для Него. Из-за Христа оставил её муж, и он пропал без вести…

У старика в груди перехватило дыхание.

— Пан маркиз, — проговорил он едва слышно, — как была девичья фамилия жены Фердинанда?

Маркиз его, наверное, не слышал. Старику пришлось повторить вопрос.

— Лермонтова, — сказал он наконец.

— Лермонтова? — повторил старик. — О, маркиз Орано, как я вам благодарен!

Вы не только утолили мою тоску, рассказав мне о судьбе моего несчастного заблудшего сына, но и указали мне след.

— След? — Маркиз поднялся.

— Вы мне возвратили внука, которого я всем сердцем любил с самого начала. Вы говорите, что девичья фамилия моей снохи была Лермонтова; ведь в моём доме тоже есть Лермонтов. Он — сын штундистки, сын отца, который оставил их из-за Иисуса Христа. О, Боже правый! Как я Тебе благодарен за Твою милость: если даже мой несчастный сын погиб, я смогу хотя бы внука своего прижать к груди и перенести на него всю мою любовь!

— Ваша милость, а вы уверены, что не ошибаетесь? — спросил стоявший перед ним помрачневший маркиз.

Но вдруг словно ноги ему отказали; он опустился на колени, уткнувшись головой в колени старика, и громко застонал.

— Пан маркиз, что с вами? — старик испуганно склонился к нему.

— Не отдавайте всю свою любовь ему! Да, он ваш внук, я это знаю! Но оставьте хоть маленькое местечко в вашем сердце и для бедного Фердинанда; он в могиле обрадуется!

— Я люблю Фердинанда и никогда не перестану его любить, — ответил старик, гладя волосы маркиза. — Отец на всю жизнь остаётся отцом своих живых и мёртвых детей. Но вы только что сказали, что вам также известно, что Аурелий — мой внук. Откуда?

— Я видел фотографию его матери и дяди; такая же была и у Фердинанда. — Маркиз поднялся. — Как ваша милость теперь соизволит поступить?

— Как я поступлю? Я буду просить прощения у моего внука, так как я этого не смог сделать перед его отцом. И если он меня простит, я дам ему имя Орловский и полагающееся наследство, в котором я отказал его отцу. Я буду просить его остаться здесь и не оставлять меня. Я позабочусь о том, чтобы он оставался не только нашим дорогим другом, но чтобы его все признали и любили как сына и брата. О, маркиз, да вознаградит вас Бог за то, что вы сделали для меня, несчастного человека! И, дорогой сын мой — как лучший друг Фердинанда, — вы, наверное, позволите, чтобы я вас так называл, — не осуждайте Лермонтовых, ибо они иначе не могли поступить.

Христос достоин того, чтобы умереть за Него. Без Него жить тяжело. Если бы мы — мой сын и я — знали Его, мы бы так не расстались. Если бы я Его знал и детей моих воспитал для Него, они бы все могли стать счастливыми. Мы бы не стали жертвой такого заблуждения. Моей дочери не пришлось бы на своём смертном одре сказать: «Сорок лет я жила, в две церкви ходила, и никто из вас не показал мне Истины!». Благодарите Бога, маркиз Орано, что ваша дочь уже познала эту Истину, и она будет счастливой. О, от скольких заблуждений она убережётся! Я знаю и чувствую, что вы не любите Христа. Тогда позвольте вашей Тамаре показать вам путь к Нему так, как моя умирающая дочь это сделала, объяснив мне, что человек должен сделать, чтобы спастись… Простите, что я так с вами говорю! А теперь оставьте меня ненадолго одного, чтобы я мог наедине оплакать моего Фердинанда, в несчастье которого я виноват. Если бы в его сердце был Христос, его ничто не могло бы разлучить с женой и сыном.

Маркиз молча поклонился и вышел. Если бы пан Николай увидел выражение его лица, он, наверное, ужаснулся бы.

— И он, и он тоже, — бормотал он про себя, упав в соседней комнате, словно поражённый молнией, на диван. — Это выше моих сил!

Этого я не вынесу! Но что мне делать? Тамару я не могу взять с собой, а одну её оставить здесь?.. Но она ведь не одна здесь будет! Мне необходимо немного развлечься, подышать другим воздухом…

Он спрятал лицо в подушки и молчал. Только изредка приглушённые вздохи говорили о том, что буря в его душе ещё не прошла.

А в другой комнате отец оплакивал потерянную, разрушенную жизнь своего сына и каялся перед Богом в своей вине, что он вырастил своих детей без Христа и без света, дав им уйти в мир.

Пан Николай вспомнил слова своей дочери: «С пустыми руками я пришла к Господу, и Он меня принял». И он тоже решил обратиться к Нему. Он знал, что ему нечем искупить свою душу, что ему нечего дать Богу, чтобы заплатить Ему за напрасно прожитую жизнь.

В этот час в жизни пана Николая произошла основательная перемена. Он пал для молитвы на колени, как Иаков, а поднялся Израилем. И над ним исполнилось слово: «Лишь в вечернее время явится свет».

Когда он вышел в соседнюю комнату, он увидел на диване маркиза. Но старик не подошёл к нему, боясь его разбудить, и на цыпочках вышел.

— Пан доктор уже вернулся? — спросилон первого встретившегося слугу.

— Он только что вернулся, ваша милость, он пошёл в музыкальный салон.

У открытого рояля сидел, тихо наигрывая мотив песни, Аурелий Лермонтов. Старик прислонился к двери, глядя на него. «Он мой внук, кровь и плоть от меня, а я его до сего дня считал дорогим другом, но чужим. Это сын Фердинанда».

Луч солнца проник через высокое окно и осветил лицо молодого врача. Хотя зрение пана Николая уже ослабло, но это лицо он теперь видел ясно. Он был похож на свою мать, но губы у него были, как у Фердинанда.

Уста Аурелия раскрылись, чтобы запеть песню, которой Урзин научил друзей:

«Ничего не бойся! Я всегда с тобой!

На пути тернистом есть светильник Мой.

Через тучи льётся мощный свет его;

Я с тобой и в мире не оставлю одного.

Нет, я не один! Нет, нет никогда Бог мой меня не оставит,

Нет, не останусь один!..»

— Да, Аурелий, дорогой мой внук, ты не один. У тебя есть не только Отец на небе, но и на земле кто-то по-отцовски хочет прижать тебя к груди.

— Ваша милость! — вскочил Лермонтов, освобождаясь от объятий старика. — Что вы говорите?..

— Правду, Аурелий. Но прежде, чем я — отец Фердинанда, виновный в несчастии своего сына, — говорил старик дрожащим голосом, — сможет заключить в объятия сына его, он должен ему сказать, что перед ним стоит его грешный, но прощённый Богом — дедушка. Аурелий, дорогой мой внук, Иисус Христос помиловал меня, как и тебя, и ради Его любви я прошу тебя: прости и признай меня своим дедушкой!

От неожиданности и радости лицо молодого человека то бледнело, то краснело.

Не было сомнения, что пан Николай говорил правду; ведь лицо старика словно изнутри светилось. Но откуда он знал, с кем говорил? Кто открыл то, что должно было быть похоронено навсегда?

— Аурелий, ты не хочешь, чтобы я был твоим дедушкой? Может быть, я опоздал?

Ах, я это заслужил…

Пан Николай опустил голову. В этот момент молодые руки, обхватили его шею.

Ликующий возглас: «Дедушка, дедушка!»- прозвучал как райская музыка в его ушах, а на руках и щеках своих он почувствовал горячие поцелуи молодого человека.

Аурелий Лермонтов не стал спрашивать, кто выдал его тайну.

Ои был слишком счастлив в объятиях своего дедушки. Кто мог oписать его радость? Когда они, обнявшись, сидели на диване, пан Николай сказал внуку:

— Вы указали мне путь спасения. Основу положила мая Наталия, потом пришёл ты, а потом Никуша, Маргита, Тамара Орано, Степан Градский…

— А Мирослав? — спросил Аурелий.

— Мирослав? Это слуга Божий, — ответил старик с сияющими глазами. — Через него Господь нас всех отыскал и спас, не так ли?

— Да, дедушка, он действительно слуга Божий, — вздохнул молодой врач.

И перед его взором снова встала судьба любимого друга во всей своей трагичности.

— Аурелий, так как ты меня простил и любишь меня, ты позвошлишь мне представить тебя всем — как моего внука? — спросил затем пан Николайй.

— Конечно, если ты хочешь. Никуше это уже не повредит. Но я прошу тебя, дедушка, не в Подолине, а лучше у нас дома.

Аурелий сделал особое ударение на последних словах, и старик его горячо поцеловал за это.

— Я очень счастлив, что ты хочешь, чтобы это произошло именно у нас дома. Но у меня терпения не хватит до вечера.

— Тогда сделай это на прогулке. Это будет наградой для Мирослава.

— Для Урзина?

— Да, ибо без него всё сложилось бы иначе. Мне тебе ещё надо кое-что рассказать.

И Аурелий, осторожно подбирая слова, чтобы не обидеть и не опечалить старика, рассказал ему о разговоре на террасе и его последствиях.

— А теперь я тебя прошу, дедушка, прости меня за всё это!

— Мне нечего тебе прощать, — ответил старик печально. — Ты был вправе так думать, и я этому не удивляюсь. Милостивый наш Бог послал тебе Своего слугу, который загородил тебе путь. Чтобы ты не ушёл от нас в обиде. Ибо, хотя я ничего не могу исправить и не хочу, я надеюсь, что ты у нас будешь счастлив, потому что мы все теперь знаем, что ты принадлежишь нам, а мы — тебе.

Да, дедушка, это такое счастье, какое только Иисус Христос может даровать. А я, неразумный, думал, что должен бороться и выйти из этой борьбы победителем.

— А разве это не так? Разве ты не пришёл, чтобы воздать любовью? Разве ты не прощением своим нас победил?

— Довольно хвалебных речей, дедушка, я их не заслуживаю — сказал Аурелий и, подойдя к роялю, заиграл псалом: «Благослови, душа моя. Господа!».

Пан Николай достал свой немецкий Новый Завет, и они вместе запели, хотя и разными голосами, но из глубины их благодарных сердец.

Они не знали, что хозяин дома уже некоторое время стоял за портьерой с неописуемым выражением лица. Он протягивал вперёд руки, словно умоляя прекратить пение; затем он повернулся и вышел.

Вдруг несколько голосов друг за другом вступили в хор. На пятом стихе в салон вошли Маргита, дочь Зарканых и Ася. На другой стороне открылась дверь, и Орфа отодвинула занавес, чтобы впустить свою повелительницу и Николая Коримского. Один за другим пришли и все остальные. Из мужчин не было только пана Орано и Урзина, который, по словам Орфы, ненадолго пошёл в парк.

По просьбе Тамары псалом спели ещё раз на разных языках.

Не исключая и Адама, все пели с воодушевлением и чувством.

После окончания пения пан Николай что-то шепнул аккомпанирующему Аурелию; тот оглянулся и пожал плечами.

— Уважаемые дамы и господа, — начал старик дрожащим голосом, — вы все, за исключением этих двух чужих господ, знаете, что я когда-то очень несправедливо поступил со своим сыном Фердинандом и изгнал его. Я это сделал, потому что не мог смириться с его браком, в который он вступил в России. Сына моего нет в живых, но через пана маркиза, который его знал и похоронил в Египте, я узнал, что сын Фердинанда — мой внук — под именем своей матери живёт рядом со мной. Так как мой внук меня простил, признал своим дедушкой и позволил мне заявить об этом л открыто, я хочу вам его представить. И, взяв Аурелия за руку, он к всеобщему изумлению продолжил: — Адам, Маргита, Никуша, вы вместе со мной пели псалом, которым я благодарил Господа за милость Его, что Он даровал мне моего Аурелия.

— Аурелий, ты? — Адам первым бросился к своему новоявленному двоюродному брату, за ним последовали и остальные.

Все они выражали свою радость, один Николай стоял как зачарованный Николай, схватила Тамара его за руку, — вы не хотите приветствовать Аурелия?

— Дорогой мой, Никуша! — воскликнул Аурелий, обнимая его.

— Почему ты мне этого не сказал, Аурелий?

— Разве ты меня тогда больше любил бы?

— Нет, конечно, однако..

— Знаешь, друг мой, когда я сам узнал об этом, ты был слишком слаб, чтобы сообщить тебе такое.

— Значит, в этом заключалась твоя борьба? Теперь мне понятно!

— То, что я теперь принадлежу к вам, не так уж важно, — сказал Аурелий с сияющими глазами, — гораздо важнее то, что дедушка теперь принадлежит нам! Он принял Иисуса Христа, и мы теперь все одно целое!

Молодые люди обнимали старика. Николай, Маргита и Тамара ликуя, целовали ему руки.

О, какая радость была здесь, но ещё большая радость царила там, на небесах, где Ангелы Божий вокруг престола Спасителя пели благодарственные гимны, потому что ещё одна душа была спасена для вечной жизни.