детская писательница

Глава 49

Между тем, по ельнику в глубокой задумчивости бродил Лермонтов. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Вчера между ним и маркизом произошло что-то такое, что даже во сне беспокоило его. Об этом он сейчас в молитве говорил с Господом.

Прохаживаясь, он вдруг заметил на земле маленький чёрный предмет. Он нагнулся и поднял довольно потёртую записную книжку, которая была в кожаном переплёте. «Чья это?» — подумал он с удивлением.

Раскрыв её, он увидел, что страниц двадцать-тридцать было исписано красивым почерком Мирослава.

Это были стихи, песни и пояснения к Слову Божию. Между ними были также описаны и события всей недели. Аурелий не мог позволить себе читать написанное, хотя желание его было велико.

Он прочитал только некоторые песни, в том числе и ту, которая побудила его к обращению.

Листая книжку, он заметил дату последнего воскресения, и любопытство взяло верх. «Мирослав, наверное, никаких тайн сюда не записывал и не рассердится, если я ему скажу, что прочитал что-то», — подумал он. Однако он покраснел, прочитав слова;

«Мой дорогой Аурелий духовно растёт. Он уже понял, что врач обязан лечить не только тело, но и душу. Там, где нет доступа священнику, врач его всегда находит. Я благодарю Тебя, Господь, что Ты ведёшь его к цели!»

Затем следовали замечания о Николае и Маргите. Одна из записей глубоко тронула Аурелия: «О, Николай, любимый брат мой, если бы ты только знал, как твой несчастный брат тебя любит и как тяжелы ему мысли о приближающемся расставании! Я сам ещё не знаю, как я это переживу. Но разве у меня нет причины благодарности? Ведь я приехал сюда только для того, чтобы оказать любовь, когда в этом была большая нужда.

Я приехал, потому что я знал, что не было никого, кто мог бы молиться в это скорбное время. И что сделал Господь!? Взошёл свет, он светит, и ручей течёт. Молиться теперь почти все могут. Порученное мне дело закончено, и я могу отправиться дальше. Да, я обязан уйти, этого требует Господь. Но…

«Как, мой Спаситель, угодно Тебе,

Мной управляй!

В горе иль страшной житейской борьбе Помощь мне дай!

Чтоб я в сомнения не впадал,

Силы надежды своей не терял,

Духа Святого в меня изливай,

Им укрепляй!»

«Как неразумно действует Коримский, — подумал молодой врач, с трудом удерживая слёзы. — Вместо того, чтобы сказать Мирославу о своих намерениях, он выжидает. Конечно, если бы он знал, что Мирослав собирается уходить, он, наверное, сказал бы ему. Что он без него делал бы? О дорогой мой, ты думаешь, что дело твоё закончено, а оно только начато! Но о чём он здесь пишет?

Что он пришёл не случайно, как считает Коримский, а преднамеренно, чтобы оказать любовь — как странно! Почему он именно Коримским пришёл оказать любовь? И почему он теперь должен уходить?»

Ответа не было. Дальше шли заметки совсем о другом. Но с любопытством трудно бывает справиться. Аурелий не укорял себя более за то, что читал недозволенное,

— слишком интересными были заметки друга, и через них он получил возможность заглянуть в самую душу этого кроткого существа. Вот что он прочёл на другой страничке: «Сегодня я посчитал свои средства, и их оказалось так мало, что мне уже из-за этого нужно уезжать».

«Странные слова! — недоумевал Аурелий. — Как это Мирослав был в нужде? Разве Коримский не позаботился и не выплатил ему жалование за четверть года?»

Он полистал дальше и облегчённо вздохнул, когда прочитал:

«Сегодня пан Коримский выплатил мне жалование. О, душа моя, ты всё ещё недостаточно кротка, если это тебя так задевает!

Но что мне делать с этими деньгами? Принять их я, конечно, мог, потому что работник достоин своего жалования, а я его честно заработал… Но эти деньги же от него! Я обещал, а данное умирающему обещание свято, что никогда ничего не приму от этого человека».

Ошеломлённый Лермонтов закрыл блокнот, не зная, что и подумать. Он понял, что здесь скрыта какая-то тайна. Мирослав обещал никогда ничего не принимать от Коримского!? Умирающий взял с него это обещание, наверное, у него была причина считать аптекаря своим врагом. А Мирослав пришёл, чтобы оказать ему любовь. Слова «Иди и воздай любовью!» он выполнил сполна…

Шорох сухой листвы и приближающиеся шаги прервали размышления Аурелия. Он поднял голову и вздрогнул: из чащи вышел Мирослав, неся в руках полную шляпу грибов.

Его лицо разрумянилось, глаза светились от тихого счастья и мира. Заметив друга, он воскликнул:

— Аурелий, ты здесь? Посмотри, что я несу на кухню! Николаю нельзя их даже попробовать, а для нас бабушка сделает из них хороший обед.

Аурелий поспешно спрятал блокнот и побежал ему навстречу.

— И это ты всё сам собрал?

— Да, одни молоденькие! Но я не знаю, любишь ли ты грибы?

— Ещё как! Но как рано ты сегодня встал, Мирослав?

— Ранняя заря — лучшая пора. Да я и спал на свежем воздухе.

— На свежем воздухе? — удивился Аурелий. — Почему же?

— Мне захотелось испытать то, что мне так нравилось в детстве. Ночь была такая тихая, и мне казалось, что небо ко мне спускается. — Урзин положил шляпу на траву и убрал прядь волос со лба. — Иисус был так близок! Вблизи Него я обо всём забыл: о том, что мне в этом Елиме, как выразился Степан, нельзя оставаться, Что мне снова необходимо идти в пустыню, что нужно ещё перейти Иордан. Аурелий, какую любовь Иисус Христос проявляет к вам!

Выражение самозабвенной любви преобразило лицо Урзина.

— Господь никогда не забывает, — продолжал он, — что мы находимся в пустыне; днём Он бережёт нас от зноя, а ночью Он светит нам и укрывает нас от холода. Ты можешь поверить, когда я сегодня спал в горах, я словно чувствовал, как Он меня укрывал.

Мне вспомнились слова: «И сядет и очистит сынов Левия и переплавит их», и я понял, почему дети Его тихо умеют страдать, хотя Он их и кладёт в плавильную печь. Ведь Он сидит около них. Его пронзенная десница держит их за руку. На лице Его написана тайна Его добровольного страдания за них. Близость Агнца Божия даёт нам силы для любой жертвы.

— Мирослав, разве жертва, которую Бог требует от тебя, так велика?

Молодой врач обнял своего друга и прижал его к своей груди, но тотчас пожалел о своей поспешности: румянец на щеках Урзина поблёк, он закрыл глаза.

— Она невелика, — сказал он негромко, — ибо Господь мне в помощь. Но не будем об этом говорить.

— Мирослав, разве я всё ещё недостоин твоего доверия? — спросил Аурелий печально. — Когда ты мне доверишься, наконец, и расскажешь всё, ведь я говорю тебе обо всём?

— О Аурелий, — тихо отвечал Мирослав, — есть судьбы, которых не стоит касаться ни в жизни, ни в смерти. Такова и моя судьба. Я могу сказать тебе только, что единственное моё желание — это взять с собой в могилу то, что меня удручает в жизни, что жизнь мою превратило в пустыню, что разучило меня смеяться, но что послужило мне и на благо, так как оно распяло моё гордое «я» и держит меня в кротости до конца дней моих. Я прошу тебя, о большем меня не спрашивай!

Мирослав сел на пень и закрыл лицо обеими руками. Мгновенье Лермонтов смотрел на него, затем опустившись рядом с ним на колени, обнял и прижал его к себе.

— Прости меня, Мирослав, я ни о чём больше не спрашиваю.

— Мне нечего тебе прощать. Доверие, которым ты удостоил меня, требует взаимного доверия. Твоё доверие ко мне было на пользу, но если бы я тебя посвятил в мои дела, то мне бы это нисколько не помогло и привело бы меня лишь на шаг ближе к смерти, а тебе от этого была бы одна скорбь. Но чтобы доказать тебе своё доверие, я, если хочешь, расскажу тебе, как я обратился к Богу.

— О, конечно, это меня больше всего интересует.

— Ну, тогда пройдёмся ещё немного.

— У тебя такие горячие руки.

Лермонтов притронулся к лицу друга.

— У меня немного болит голова, но на свежем воздухе это скоро пройдёт. Пошли! Я, собственно, не знаю, с чего начать, — сказал Урзин после некоторого раздумья. — Насколько я себя помню, я всегда искал чего-то, что могло бы заполнить всё моё сердце. Я жил у дедушки. Он арендовал маленький домик в горах и занимался пчеловодством. Кроме того, он обрабатывал небольшое поле и фруктовый сад около дома. От этого мы и жили. Я был ему плохим помощником, потому что имел слабое здоровье. До четырёх лет я даже ходить не мог. Не помню ни одного дня моего детства, когда бы у меня не было болей. Дедушка меня любил, в этом я был убеждён; но этот человек не мог простить совершенной над ним несправедливости и поэтому он был несчастен и обижен на весь мир. Ласковых слов я от него слышал мало, но он ухаживал за мной, как только мог. Каждый день он носил меня к довольно отдалённому ручью, а зимой он мне устраивал баню дома. Он научил меня читать, когда мне не было ещё и пяти лет, и хотя он был очень ограничен в средствах, покупал мне книжки. Среди них больше всего интересовала меня большая старая Библия, и я читал в ней истории, которые мне очень нравились.

Я ходил в лес собирать грибы, ягоды, складывал в кучу хворост, а дедушка потом приходил с тачкой и увозил собранное вместе со мной домой. Мне тогда казалось, что меня окружали образы из Библии — Иосиф, Моисей, Давид… Чем слабее я становился, тем больше мечтал о том, чтобы и мне стать таким Давидом или Иосифом. Душа моя прямо изнывала по геройству и подвигам. О, у меня было очень гордое сердце!

Я часто спал на дворе, потому что дедушка старался закалить меня на свежем воздухе. Для этой цели он сам сплёл для меня соломенную подстилку, укрепил её крепкими верёвками на старой груше, и там я спал с ранней весны до поздней осени. Благодаря этому я окреп. Иногда, лёжа под открытым небом, я видел Иисуса Христа. Больше всего я думал о Его страданиях и обвинял Его учеников за то, что они не защитили Его. Будь я в то время среди них, да с мечом в руках, я бы отсёк Малху не только ухо, но и голову, то же я хотел сделать и с Иудой. Я думал, что если бы там был Давид со своими тремя героями, они бы всех победили и освободили бы Господа. Я часто плакал над тем, что это не произошло.

Когда дедушка заметил, что меня интересует, он стал учить меня библейским историям. Благодаря ему я знаю наизусть столько псалмов и отрывков из Слова Божия. Потом он достал для меня учебники, в том числе историю церкви, и начал готовить меня к гимназии. И он так меня подготовил, что я в двенадцать лет после вступительного экзамена был принят в гимназию в Т. Сколько он трудился, сколько лишении он перенёс, чтобы воспитать меня, — одному Богу известно. На втором году моей учёбы ему стало немного легче, так как я уже мог давать уроки слабым ученикам.

Каникулы я всегда проводил у него, хотя родители моих товарищей приглашали меня дважды к себе на лето. Но меня всегда тянуло в мои горы. После третьего учебного года один из профессоров предложил мне вместе с сыном отправиться в путешествие по Татрам. Я долго колебался, но победила любовь к родине, к дедушке. И это было хорошо, потому что в то лето я провёл последние каникулы дома! С ними закончилось моё детство. В августе дедушка мой занемог. Он простудился в сильную грозу, заболел воспалением лёгких и через две недели умер.

В свои последние дни он много думал о том, простить ли ему известного человека, которого он ненавидел всей душой. И так как его последними словами были: «И прости нам долги наши, как и мы… и я прощаю. Господи», — то я надеюсь, что мы с ним свидимся там, и это меня утешает.

Но перед смертью, в бреду и после него, он по моей настоятельной просьбе открыл мне тайну, стоявшую между нами. То, что он мне сказал, так поразило меня, что даже смерть дедушки меня почти не тронула. На его похоронах я не пролил ни одной слезы, хотя кроме него, у меня никого не осталось. Он был моим отцом и кормильцем, единственным человеком на земле, который меня любил. С ним уходили моё счастье, мои мечты и идеалы- всё!

После похорон я остался один в нашем бедном домике и был свидетелем того, как пришли судоисполнители и распродали всю обстановку, даже мою одежду и книги, чтобы уплатить за аренду. Пчёлы и мёд были проданы для уплаты долгов за мою учёбу. Добрые люди приютили меня, пустили переночевать и даже снарядили в дорогу в Б. к моему отчиму, которого я мало знал, но к которому, по совету дедушки, всё же должен был отправиться. Прибыл я туда утомлённым и больным. Отчим мой был беден. Он отвёз меня в городскую больницу, где я между жизнью и смертью провёл девять недель.

О дальнейшей учёбе и думать было нечего, и мой отчим отдал меня в обучение к местному аптекарю. Началась жестокая школа жизни, для которой у меня, наверное, было мало физических и духовных сил. Остатки гордости в моём сердце уничтожил мой отчим своим отношением ко мне. Я бы об этом умолчал, если бы не желал засвидетельствовать, как чудно Господь ведёт Своих детей и на сколько больше Его любовь, чем всякая человеческая несправедливость.

Мой отчим был писарем. Он получал довольно хорошее жалованье; но он уже несколько лет пил. В доме его часто бывала большая нужда даже в хлебе насущном. В аптеке я получал только обед. Это, в сущности, было всё моё питание, так как отчим завтрака мне никогда не давал, а на ужин только кусочек хлеба. Моему ослабленному телу трудно было привыкнуть к такому образу жизни. Отчим часто приходил поздно вечером домой пьяным. Если он бывал совсем пьян, я его без особого труда мог уложить в постель, если же он бывал не совсем пьян, то бил меня за всякий пустяк. Часто, когда я ему снимал ботинки с ног, он меня так бил ногами в грудь, что я падал, или же он до крови бил меня по лицу Но это я бы ещё вынес. Намного мучительнее были для меня ругательства, на которые я не мог ему ответить. В то время я молился о том, чтобы умереть, но тщетно. С годами жестокость несчастного отчима усиливалась, и с ней ухудшалось моё положение. У меня уже не было ни одежды, ни белья. Аптекарь говорил, чтобы я таким оборванцем не являлся к нему, иначе он меня отошлёт обратно, а я уже заканчивал учение. И тогда во мне созрело решение положить конец этой беде.

Было это однажды ночью, в конце июня. Отчим опять пришёл домой пьяным. Я на столе оставил нож, и когда он меня позвал, я не пошёл его раздевать. Я ждал, чтобы он схватил нож и бросился на меня. Неподвижно я лежал на своей жёсткой подстилке. Когда он действительно схватил нож и в безумной злобе бросился на меня, я бесстрашно посмотрел на него, с внутренним удовлетворением ожидая смерти, как освобождения. В моём отчаянии я, конечно, не знал, что этим я толкал несчастного человека на убийство. А ведь этот человек прежде, когда он ещё не пил, был благородной личностью, облагодетельствовавшей мою мать, любившей её преданно до самой смерти.

Вдруг я почувствовал странную боль в груди и понял, что случилось то, что должно было случиться. Тёплая кровь потекла по моей руке, и я потерял сознание. Когда я через две недели очнулся в доме аптекаря, я узнал, что несчастный человек после случившегося побежал позвать кого-нибудь на помощь. Рана была глубокая. Ещё немного левее, и нож попал бы в сердце, и мы оба навеки погибли бы. Но Бог, богатый милостью, любил нас погрязших в грехах и преступлениях, и оживил нас.

Аптекарь и его семья были очень добры ко мне. Через этот случай они узнали о моём положении и приняли меня к себе. После моего выздоровления мой наставник, несмотря на то, что мне ещё полгода оставалось учиться, дал мне аттестат, и я стал получать питание и жалование.

Отчим сам предстал перед судом. После моего выздоровления он по моей просьбе был освобождён из-под следствия и не потерял своего места на службе. Некоторое время он даже перестал пить.

Недалеко от городка протекал небольшой ручей. Сидя на его берегу в одно воскресное утро, ещё слабый от болезни и потери крови, я размышлял о том, почему Бог сохранил мне жизнь. Ведь не было у меня никаких сил вынести такую тяжёлую, безрадостную судьбу. Я вспомнил слова Иова: «Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева… Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно…».

Вдруг я почувствовал чью-то руку на моём плече. Подняв глаза, я увидел над собой человека со строгим лицом, обрамлённым седой бородой, и с добрыми глазами.

— А разве ты готов предстать перед Богом, что ты так желаешь смерти? Одет ли ты уже в праздничную одежду, в одежду праведности Христа? Омыт ли ты кровью Агнца и помазан маслом Духа Святого? Служил ли ты Христу на земле?

Привёл ли ты к Нему хоть одну душу? Не правда ли, сын мой, на все эти вопросы ты не можешь дать утвердительного ответа? Что же тебе надо? Ты в отчаянии от того, что Бог тебя ещё не проклял. Ты не омыт кровью Иисуса Христа, а в рай ничто нечистое не войдёт. На ком не будет праздничной одежды, тот не войдёт. Ты не служил Христу, тебя венец не ожидает. И Бог оставил тебя до сих пор в живых, потому что Он всё это ещё хочет подарить тебе. Он хранит тебя, потому что любит тебя и хочет, чтобы ты Ему служил.

Все эти слова я знал, но я не мог бы описать, какие чувства они вызвали во мне. Незнакомый человек так повлиял на меня, что я стал просить его не судить меня, а поверить, что у меня была причина просить смерти. Я попросил его выслушать меня, и он повёл меня в маленький домик у ручья, где он проводил лето. Как сейчас вижу, как он вскипятил чай и подал к столу две чашки ароматного напитка с двумя бутербродами.

Он мне так напоминал дедушку и моё детство, что я расплакался. Старец присел ко мне, привлёк к себе и дал мне выплакаться.

Это были мои первые слёзы со времени последнего разговора с дедушкой. Я ему рассказал всё. Я почувствовал, что он ко мне относится с участием, потому что иногда ставил вопросы и гладил по голове.

Потом и он начал говорить… Что он говорил, я сейчас уже не могу передать; знаю только, что я в тот раз вместе с ним впервые помолился в вере и после этого, сидя у его ног, с жаждущим сердцем слушал Благую весть о спасении, которая орошала мою душу, как животворящая роса и воодушевляла моё скорбящее сердце.

Он убедил меня также в моей греховности, потому что я подложил отчиму нож, и я понял, что мне нужно искать прощения и спасения.

Он отослал меня в аптеку за разрешением провести день с ним.

Я его получил, и это было самое благословенное воскресенье в моей жизни, когда я возродился к новой жизни, когда кончилась для меня ночь и во мраке засиял свет. Вот и всё, что я тебе хотел сказать, — закончил свой рассказ Урзин, глубоко вздохнув.

Лермонтов поднял голову, лицо его было бледным, растроганным.

— О, Мирослав, это ужасно!

— Да ужасно, Аурелий, но это прошло и никогда не вернётся. Ведь сказано: «И приведёт Он их к желанному берегу».

— Позволь мне ещё один вопрос, дорогой мой Мирослав, — сказал Аурелий, крепко держа руку своего друга и борясь с волнением. — А где теперь твой несчастный отчим?

— Там, брат! — и Урзин показал ввысь.

— Там? Невозможно!

— Возможно. Тот, Который несчастного поднимает из грязи, чтобы посадить его рядом с князьями, помиловал и его. Годы длилась борьба в его душе, но Господь благословил мой труд, и я, который его чуть не толкнул в погибель, смог показать ему путь к спасению, и я был свидетелем его примирения с Богом. Это произошло прошлой осенью.

— Не обвиняй себя, Мирослав. Отчаяние приводит человека иногда в такое же безумное состояние, как пьянство.

— Да, брат, но оно является таким же грехом, как и пьянство. Мы не можем оправдать ни действий пьяного, ни отчаявшегося. Мы оба оскорбили Бога, и Он нас обоих простил.

— Мне хотелось бы ещё узнать, кто был тот человек, которого Господь употребил для твоего спасения?

— Это был проповедник общины из Н., который отдыхал в нашем городке. Благодаря его посредничеству я устроился в большой аптеке в Н. и был там очень счастлив. Я сидел у его ног, как Савл сидел у ног Гамалиила.

— И материальное твоё положение улучшилось, не так ли?

— О да, у меня там было очень хорошее жалование, и оно стало ещё больше, когда я стал готовить сына и племянника аптекаря к поступлению в гимназию. Благодаря этому я смог взять к себе в Н. моего отчима и содержать его, так как он со временем почти совсем ослеп и не мог больше исполнять свою службу. Ему дали небольшую пенсию, но на жизнь её не хватало, а я неплохо зарабатывал. Когда мой отчим скончался, у меня после вычета, за его лечение и похороны осталась ещё некоторая сумма, и когда я приехал сюда, у меня было ещё почти 80 гульденов.

— А теперь?

— И сейчас кое-что есть, а остальное, — улыбнулся Урзин, — отложено на будущее. Однако уже поздно, пойдём обратно. Никуша нас, наверное, ждёт.

Они повернули назад, так как уже довольно далеко ушли от дома.

— Мирослав, а не осталось ли у тебя от той раны и потери крови каких-либо плохих последствий, — спросил доктор озабоченно. — Теперь я могу объяснить твой бледный вид и твои головные боли.

— Сейчас я уже не так страдаю, как прежде, а бледным я был всегда, с самого детства. Но я прошу тебя, не будем больше об этом говорить. Я тебе лучше расскажу, каково мне было, когда я в понедельник вернулся в аптеку. Я словно изнутри светился, душа была полна надежды на вечную жизнь. У меня было блаженное состояние: я не одинок, у меня есть Отец на небе, а на земле большая семья детей Божиих; я здесь, на земле, уже не лишний и нашёл цель своей жизни! Все мои обстоятельства оставались прежними, Господь меня не выводил из них. Но Он услаждал каждую горечь, унимал всякую боль. Когда моя душа в лучах любви Божией выздоровела, поправилось и моё тело, и Господь давал мне на каждый день достаточно силы, даёт он её мне и теперь. Я сегодня в первый и в последний раз об этом рассказываю. А теперь поговорим о чём-нибудь другом.

Однако прошло некоторое время, пока Аурелий успокоился.

— Я хотел тебе сообщить, что вчера со мной произошло, — после некоторого молчания начал разговор Лермонтов. — Как ты знаешь, я вчера навестил маркизу. Её не было дома, и мне сказали, что она скоро придёт. Я решил её дождаться. От скуки я вытащил свою записную книжку и кое-что записал. Раскрывая блокнот, я не заметил, что из него выпали фотографии моей матушки и моего отца, которые я в нём храню. В это время вошёл маркиз. Он меня вежливо приветствовал в своей сдержанной манере. Мы заговорили о маркизе. Я сказал, что опасаться больше нечего, если она проживёт ещё год в этом мягком климате под западным небом. Вдруг маркиз нагнулся и поднял мои снимки. Ты бы видел выражение его лица! «Кто это?» — выговорил он наконец. «Мои родители», — ответил я спокойно. «Ваш родной отец?» — «Нет, мой отчим». Он сел на диван и долго рассматривал снимки. Потом он мне их вернул. Когда я протянул за ними руку, он схватил её и притянул меня к себе. Я вдруг оказался в его объятиях. Я хотел что-то сказать, но вдруг он почти грубо оттолкнул меня от себя и отрывисто произнёс: «Так как Тамаре теперь стало лучше, вам необязательно посещать её ежедневно; два-три раза в неделю Достаточно». Затем он вышел, и мне показалось, что он бежит от меня или от самого себя. Как ты считаешь, Мирослав, что мне делать? Тамара сегодня всех нас пригласила к себе. Никуша в первый раз будет там. Он, конечно, мог бы пойти с тобой, но это было бы заметно для других, и я не знаю, что сказать Тамаре. А маркиз такой странный, будто он не совсем в своём уме.

— Ничего, Аурелий. Маркиз, наверное, уже обдумал свои слова. Если он тебя и холодно встретит, то наша дорогая сестра достойна некоторого уважения с твоей стороны. Поверь мне, прощающему всегда лучше, чем прощаемому. Чего ты ждёшь от несчастного неверующего, который противится Иисусу Христу?

— Ты прав. Я благодарю тебя за совет. Обиды со стороны маркиза я готов вынести ради Христа и Тамары.

— Что это ты хочешь вынести ради Тамары?

— Никуша, ты здесь?!

— Я пошёл вас искать, братья.

Так вместе, оживлённо беседуя, они возвратились домой, где их уже ждал завтрак. А в лесу, принадлежащем Николаю Коримскому, ещё долго листва деревьев и трава будут рассказывать друг другу историю о печальной судьбе Мирослава Урзина.