детская писательница

Глава 47

Вечерело. Лучи заходящего солнца заглядывали в зал, в котором, казалось, всё дышало священным миром. Это заметил и входивший пан Коримский. Он отдал этот зал для евангелизации и предоставил своему провизору достаточно средств для полного его оборудования, но сам ещё ни разу не приходил сюда. В этот вечер он зашёл, потому что искал Урзина, которого надеялся найти здесь. Коримский воспользовался случаем посмотреть зал. Напротив двери золотыми буквами дугой было написано: «Иисус Христос пришёл в мир спасать грешников». Немного ниже под этой дугой сияли слова: «Ко мне обратитесь, и будете спасены, все концы земли!». Рядом была надпись: «Кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха». А в середине, между верхней и нижней надписями, большими чёрными буквами было написано: «И не войдёт в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи». Некоторое время Коримский рассматривал подбор божественных изречений, а затем, подавленный прочитанным, отвернулся. Гордым взглядом он осмотрел всё устройство зала, и его взгляд остановился на фисгармонии, звуки которой он услышал сразу, когда вошёл. Слышно было, что играл не профессиональный музыкант, а самоучка. Недалеко от гармонии стояло кресло, единственное из тех, которые прежде наполняли этот зал. Оно было оставлено здесь для Никуши. Теперь им воспользовался Коримский. Он сел и стал ожидать, когда провизор, а это был он, кончит играть. Коримский не хотел ему мешать.

Молодой человек проиграл несколько песен, затем раскрыл книгу и поиграл ещё немного без нот, тихо и трогательно; Казалось, что звуки отражали весь его характер. Коримский смотрел на него, не отрываясь. Он видел его в профиль.

Что было в этом бледном, милом лице такого привораживающего, что однажды, увидев его, не хотелось с ним больше расстаться? Коримский уже не удивлялся, что его дети попросили прислать к ним Урзина. Они скучали по нему. Да он и сам испытывал к этому юноше больше, чем простую симпатию. Вблизи него он чувствовал себя так хорошо. Невольно вспомнилась ночь после смерти Наталии, когда Коримский, не в силах смотреть на мучения Никуши, в отчаянии ушёл в свою спальню, стеная от внутренних мук. Не было у него никого, с кем он мог бы поделиться своей скорбью, а перед детьми её нельзя было показать.

Ему казалось, что он не переживёт эту ночь. И вдруг открылась Дверь, на пороге стоял Урзин… Коримский, как утопающий, протянул ему руки. Ещё и сейчас он видит перед собой это несмелое выражение сочувствия на лице Урзина. И он тогда провёл с ним всю ночь. Хотя Коримский большого значения не придавал его словам, которыми он так убедительно описывал вечное блаженство, ему всё же было приятно слушать его мягкий утешающий голос и видеть его милое лицо. Благодаря ему, Коримский не заболел в ту ночь, когда ему вдруг стало очень плохо. Урзин вовремя принёс необходимое лекарство и до утра делал ему холодные компрессы. Он также позаботился о том, чтобы дети ничего не узнали о случившемся той ночью. И всё это молодой человек делал с полным самопожертвованием, как по долгу. Его религия действительно была религией любви.

Вначале Коримский совершенно не интересовался взглядами своего провизора. То, что он был религиозным человеком, Коримский заметил в первые же дни, так как Урзин, садясь за стол, всегда молился. Об этом также же говорило и то, что Урзин попросил закрывать по воскресеньям аптеку. Люди теперь привыкли к этому. То, что он был другом людей, он доказывал тем, что просил бесплатно выдавать лекарства для бедных. Теперь он уже лучше знал его принципы. Хотя они совершенно не совпадали с его мировоззрением, не уважать их Коримский не мог.

«Урзин, — думал он, — научил нас всех быть полезными в этом мире. Рядом с ним моя собственная жизнь кажется мне такой эгоистичной. Что бы он делал, если бы имел мои средства?!»

Коримский слушал музыку, подперев голову рукой. Его гордая душа пришла в странное смятение. Вдруг прелюдии перешли в песню, которая на обоих произвела чудное действие. Солнце уже зашло, и вечерняя заря угасала. Прекрасный день подходил к концу, но Коримский и Урзин этого не замечали.

«Обитель моя у потоков живых:

Цветы там не блекнут от зноя;

Там вечное царство лучей золотых,

Любви совершенной, покоя.

Стремлюсь я душой в надежде живой

В тот край, где нет зла, ни страданий.

Дай силы, Господь, идти за Тобой

К отчизне чрез тьму испытаний».

Коримский выпрямился в кресле. С немым удивлением он смотрел на молодого человека, по которому было видно, что он действительно чувствовал то, о чём пел.

«Отчизна та сердцу дороже всего;

Там я отдохну от борений.

Там место мне есть у Отца моего

Вдали от земных искушений.

Окончился путь, нет бури в душе,

По вере победу мне дал Он.

С толпою блаженных как радостно мне!

Нас в вечную славу призвал Он.

Друзей там увижу — их смерть унесла

И нас на земле разлучила.

Нет стонов, и спали оковы греха,

И скорби там радость сменила.

В хваленье одном пред Господом сил

Душою мы в песне воспрянем…

И Агнцу, Кто смертию смерть победил,

Петь славу и честь не престану».

Когда прозвучали заключительные аккорды песни, около Урзина, сидевшего с закрытыми глазами и опущенной головой, вдруг раздался озабоченный голос:

— Урзин, что с вами?

Ах, если бы Коримский мог предвидеть, что он своим внезапным появлением так испугает своего провизора — ведь тот не заметил его до сих пор, — он был бы осторожнее. Влажные от слёз глаза молодого человека растерянно посмотрели на него, щёки покраснели и тотчас побледнели.

— Что прикажете, пан Коримский? — произнёс он дрожащим голосом.

— Ничего я не прикажу. — Коримский склонился к нему и, побуждаемый непонятным чувством, провёл рукой по лбу провизора. — Я слышал ваше пение и оно побудило меня спросить вас, что с вами. Я не предполагал, что вы так можете петь для себя. Вы всегда заботитесь о том, чтобы устранить нашу боль, а сами носите её в своей душе.

— Нет у меня теперь уже никакой боли, пан Коримский. — Урзин осторожным движением устранил руку Коримского, лежавшую на его плече.

— Теперь уже нет? Но вы были так печальны…

— Вам показалось. Однако, пан Коримский, чем могу служить?

Коримский заметил, что Урзин избегает доверительного разговора, и это было ему неприятно.

— Я сейчас не нуждаюсь в ваших услугах, — ответил он холодно.

Лицо молодого человека ещё больше побледнело. Но он не поднял глаз. В зале стало тихо. И это молчание Урзина смягчило Коримского.

— Я принёс вам известие, — сказал он несколько сердечнее.

Взгляд Урзина говорил о его безмолвном страдании, но после этих слов он оживился.

— От Никуши?

Коримский снова был обезоружен, на Урзина невозможно было обижаться.

— От всех. Маргита пишет от имени всех остальных, особенно от имени Никуши, и просит меня, чтобы я хотя бы на неделю отправил вас к ним. Но я не знаю, хотите ли вы этого? Из-за аптеки вам не нужно беспокоиться, а остальное зависит от вас. О, пан Коримский, если вы позволите, я с удовольствием поеду, — ответил провизор просто, но с радостью в голосе.

— Ну, если других препятствий нет, то готовьтесь и езжайте завтра.

— Я вас благодарю, господин мой! Значит, я на сегодняшнем собрании ещё смогу предупредить о моём отъезде. Что касается аптеки, то я всегда забочусь о том, чтобы в ней всё было в порядке и я в любой момент мог отсутствовать. Мне нужно приготовить только ещё два лекарства. Позвольте мне сейчас сделать их.

— Я пойду с вами.

Они вместе вышли из зала в узкий коридор.

— Я сейчас вспомнил, — заговорил вдруг Коримский, — что четверть года уже давно прошло, а вы до сих пор не приходили за своим жалованием. Может быть, вы ожидали, что я вам его принесу? У меня заведено, что мои служащие по этому поводу сами обращаются ко мне.

Молодой человек ничего ему не ответил.

— Когда закончите приготовление лекарств, зайдите ко мне.

Провизор только поклонился.

«Странный какой-то, — подумал Коримский, глядя вслед быстро удаляющемуся Урзину.

Мои слова ему, наверное, были неприятны. Но почему? Разве он может бесплатно служить у меня, притом так служить, как он это делает? И в самом деле, пора позаботиться о том, чтобы он лучше был одет. Его бедность бросается в глаза».

Но что сказал бы Коримский, если бы он зашёл в комнату своего провизора и увидел бы, как тот упал на свой диван, спрятав лицо в подушку. «Господи, смилуйся надо мной, не оставь меня!

Помоги мне устоять!» — мог бы он ещё услышать со стоном произнесённые слова.