детская писательница

Глава 45

К великой радости обеих разволновавшихся компаньонок, которые не могли понять, где их повелительница так долго задержалась, Тамара благополучно вернулась домой. И какой любезной она была со всеми, прежде всего со своим отцом, а также с профессором Герингером, который уже неделю находился в Подолине!

Но, когда после ужина все изъявили желание пойти в парк, она извинилась и сослалась на то, что устала за день, а завтра хотела рано встать. Отец сам проводил её в спальню.

— Не больна ли ты, моя жемчужина? — допытывался он.

— Нет, отец, поверь мне. Но мне чего-то не хватает, а чего — я даже объяснить не могу, — ответила она, склонив голову к его плечу.

Он стал упрашивать её поделиться с ним.

— Не сегодня, отец, завтра. Завтра я тебе всё скажу. А теперь оставь меня, пожалуйста, одну.

Он ушёл с тяжёлой душой. Он опасался, что она после очередного улучшения её здоровья, переутомившись, снова может ослабеть.

Он долго не мог уснуть и ночью спал беспокойно.

Между тем Тамара в своей спальне долго стояла у окна на коленях и каялась перед Господом во всём, что её угнетало. Она горько плакала, невольно жалуясь Богу на своего отца за то, что он держал её в таком неведении о любви Своего Создателя и Спасителя.

— Я знаю, что я очень зла, непослушна и своенравна. Никуша так терпеливо переносит свои страдания, лишь бы никого не опечалить, а я что делала? Я постоянно всех мучила! — плакала она. — Ты, дорогой Иисус, за это дал пригвоздить Себя к кресту, Ты умер за меня, а я Тебя и не знала и не взывала к Тебе. Миллионы людей преклоняются перед Тобой, возносят Тебе хвалу и благодарение, а я восхищалась греческими богами и преклонялась перед небесными телами и природой. Я восхваляла человеческий разум, просвещение и всё что угодно, только не Тебя. О, как мне стыдно, что я выросла, как язычница. Если Ты можешь, то прости мне всё это, всю мою вину и по милости Твоей прими меня! Мне так хочется верить, что Ты меня любишь, но это невозможно, пока Ты меня не простишь. О, прости! — взывала Тамара со слезами, так как ей казалось, что всё её моленье бесполезно.

Она поднялась с колен. Со слезами на глазах она посмотрела на звёздное небо. Какое оно было высокое и далёкое! Как Иисус Христос мог её слышать? Но вдруг девушке показалось, будто небо опускается всё ниже и ниже, и стоит только протянуть руку, чтобы достать сияющую ей с высоты звезду.

— Господь Иисус Христос! — воззвала она уже не устами, а сердцем — прости!

И она поверила, что Он её услышал. В ней всё замолкло. Она с уверенностью ждала ответа. Тот, Который сказал: «Ищущие Меня найдут Меня» и «Приходящего ко Мне не изгоню вон», — не обманул бедное дитя тьмы. «Он приклонился ко мне и услышал вопль мой; извлёк меня из страшного рва, из тинистого болота и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои».

Тамара вдруг почувствовала, что она уже не одна среди тьмы и страха. Что-то в ней и вокруг неё случилось, чего описать она не могла. Непонятная сила свыше потрясла и пронзила её. Беззвучно, как сломанный цветок, она упала.

Когда она очнулась от обморока, начало уже светать. Она оглянулась. Откуда шёл этот свет? Вся её спальня была озарена им.

Она снова закрыла глаза и поняла, что свет этот был в ней.

— Иисус, Ты меня любишь! — возликовала она. Она посмотрела ввысь, протянув обе руки к небу.

— Ты меня простил!..

Спальня ей вдруг показалась тесной. Она выбежала из неё на балкон под открытое небо. Песнь хвалы была на её устах. У неё появилось желание, чтобы это утро никогда не прошло, чтобы ей навсегда остаться наедине с дорогим Иисусом. В то же время ей захотелось поскорее поделиться своим счастьем с другими.

Наконец утренняя прохлада успокоила её. Тамара легла на диван здесь же на балконе, сложила руки и уснула.

Так около восьми часов утра отец, после долгих поисков, нашёл её спящей сладким сном. Он подумал, что она совершила раннюю прогулку и потом уснула. Увидев её, он прогнал прочь все свои опасения. Блаженное выражение её румяного от сна личика делало её такой прелестной, какой он её ещё никогда не видел. Он опустился возле дивана на колени, глядя на неё, как на своё божество. Она вздрогнула. Может быть, почувствовала его взгляд и от этого очнулась.

— Отец, родной мой! — она обеими руками обвила его шею.

— Родная, разве в замке тебе мало места, — укорял он её любя, — почему ты спишь на балконе?

— Я здесь спала? — спросила она, удивлённо оглядываясь. — Ах отец, какая это была чудная ночь! Сначала была тьма и ужасная борьба, а потом — мир, свет и любовь. Отец, ликуй со мной: Иисус Христос меня простил! Он меня любит! Он простил мне и то, что я до сих пор жила во тьме, без Бога и Христа, что я Ему не поклонялась и не любила Его. О, эту любовь постигнуть невозможно!

Обуреваемая чувствами девушка не замечала, какое ужасное действие произвели её слова на маркиза Орано. Такие чувства, какие сейчас волновали душу бессильно прислонившегося к стене человека, овладевают, наверное, строителем, перед глазами которого рушится здание, которое он строил годами. Как заботился маркиз Орпно о том, чтобы дочь его с самого раннего детства окружали только такие люди, которые не знали ни Бога, ни Христа! Как он следил за тем, чтобы имя Иисуса при ней никогда не произносилось! Компаньонкам и слугам по договору было запрещено говорить с ней о Нём. Ни одной религиозной книги она никогда не держала в руках. Он воспитывал её в духе просвещения 19-го века. Он хотел доказать миру, что он и его дитя обойдутся и без Христа. И вдруг его дочь с такой радостью, какую у неё не вызывали никакие сокровища мира, восклицает: «Иисус любит меня!».

Да, его здание рухнуло, это он понял. Слишком хорошо он знал свою дочь. Ой также знал, что этот ненавистный ему Иисус, если Он завладел сердцем, никогда уже не оставит его. «И никто не похитит их из руки Моей», — говорило ему сердце незабываемые слова, которые он когда-то слышал.

— Отец, что с тобой? — воскликнула Тамара вдруг, поражённая внезапным изменением в его лице.

Она подбежала к нему, чтобы обнять его, но он отстранил её и взгляд его, выражавший до сих пор только любовь, пронзил её как нож, и заставил отступить назад.

В этот момент дверь отворилась и на балкон вышел профессор Герингер. Маркиз Орано его заметил. Усилием воли он овладел собой и встретил его с обычной вежливостью. На дочь он даже не смотрел. Тамара, поприветствовав профессора, тихо вышла.

В её салоне на столе лежал Новый Завет. Она раскрыла его, желая найти слова для подкрепления. Взгляд её упал на слова, которые поразили её: «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их; и будете ненавидимы всеми за Имя Моё; претерпевший же до конца спасётся».

Никто не пояснил Тамаре этот стих, но она его поняла, как поняла вдруг и то, что из-за Иисуса Христа и имени Его потеряет всё, что до сих пор для неё называлось «отеческой любовью».

Удивительно ли, что это открытие её подавило? Ведь у неё на земле не было никого, кроме отца. И снова она опустилась на колени, но не молилась и не плакала. Во всей своей слабости она лежала у ног Христа, на том единственном месте, где можно найти утешение и силу. Вокруг неё вдруг всё посветлело, снова она почувствовала сладость любви Господа, точно так, как прошлой ночью и в это утро. Она вдруг почувствовала, что даже если земной отец от неё отвернётся, у неё есть другой добрый Отец, Который отдал Сына Своего за неё, и что она принадлежит этому Сыну — Иисусу Христу. Теперь она также поняла то, что сказала Маргита о своей матери: что Иисус Христос насытил её.

Она позвала горничную, чтобы причесаться и одеться. Во время завтрака она казалась немного бледной, но сияющей. Она приветствовала всех, в том числе и отца, будто она с ним ещё не встречалась. Он ответил на её приветствие поклоном, и также, будто ничего не произошло, спросил её, хорошо ли она спала. Но в его глазах, которые старались не встречаться с её взглядом, было что-то чужое. Впервые в жизни она узнала, что такое гнев отца.

После завтрака она со своими компаньонками поехала в М., где они хотели купить бумаги для рисования. По дороге Тамара рассказала молодым дамам о своём обращении и попросила их, так как у неё не было договорного обязательства молчать об Иисусе, искать и полюбить Иисуса Христа. На вопрос, знали ли они Его уже раньше, прежде чем доктор Лермонтов к ним пришёл, они ответили утвердительно. Обе они были евангелическими христианками и знали всю историю жизни, страданий и воскресения Иисуса Христа.

С невыразимой печалью она посмотрела на них. «Они знали все. Почему они оставили меня во мраке? Разве они не боялись, что я могла погибнуть навеки?»

Ася плакала и говорила, что им было запрещено говорить с ней об этом. Орфа целовала её маленькую руку и говорила, что ей очень жалко было повелительницу свою, но помочь ей она не могла, так как у неё не было ни веры, ни убеждения, как у пани Марриты Орловской, доктора Лермонтова или как у Тамары сейчас.

— Хотя мы и раньше тебя все знали, ты нас опередила. Вчера мне сказал доктор Лермонтов, что я должна пережить возрождение. Какое возрождение? — подумала я. А вот теперь по тебе вижу, что значит получить в дар от Бога новую жизнь и быть светом для других, который зажёг Сам Иисус Христос,

— говорила Орфа.

Серьёзно беседуя, возвращались молодые дамы домой с твёрдым намерением с этого часа вместе служить Христу. Ася желала этого ради своей любимой повелительницы, а также, чтобы успокоить растревоженную совесть. А Орфа хотела поправить упущенное. Они обе чувствовали, что Тамара приведёт их ко Христу.

«Человек — странное существо. Сколько Аурелий Лермонтов молился за то, чтобы эти три молодые дамы нашли путь спасения!

А когда он узнал о том, что его молитвы относительно Тамары услышаны и что в сердцах двух других дам также созревают добрые плоды, он едва поверил этому. Сегодня они все вместе молились после чтения Слова Божия, не заметив, что кто-то стоял в дверях и слушал. После молитвы слуга остановил Лермонтова в коридоре и попросил его зайти к маркизу.

В ушах Лермонтова всё ещё радостно звучали слова пациентки: «Скажите Никуше, что я последовала словам Степана и уверовалa в любовь Господа Иисуса Христа».

При его появлении маркиз отвернулся от окна, где он прежде стоял со скрещёнными на груди руками. Едва заметным кивком головы он ответил на приветствие доктора.

— Ваша светлость велели меня позвать?

— Да. Я хотел бы знать, какие обязанности вы, согласно нашему контракту, приняли на себя: домашнего врача или проповедника? — спросил резко маркиз.

Лицо молодого человека покраснело. Он выпрямился во весь рост перед маркизом Орано.

— Ни те, ни другие, ваша светлость. Я врач маркизы Тамары и надеюсь, что ваша светлость не может пожаловаться на то, как я исполняю мои обязанности.

— Это так! — Маркиз провёл рукой по лбу, с трудом оторвав свой взгляд от стройного молодого человека. — Виноват, наверное, я сам. Обычно я всех моих служащих, особенно из окружения моей дочери, обязываю договором никогда не говорить с ней о религии. С вами я не считал нужным это делать, так как вы врач. Эту ошибку теперь придётся исправить.

— С моей стороны никакой ошибки не произошло, так как я с маркизой ещё никогда не говорил о религии, что, впрочем, вследствие её совершенно безбожного воспитания было бы и невозможно.

— Чем вы меня упрекаете?! — снова разгневался маркиз.

— Правдой, ваша светлость, — спокойно ответил Лермонтов, без смущения глядя в лицо маркиза, по выражению которого было заметно, что до сих пор он был окружён рабами, которые ему слепо повиновались. — Я с вашей дочерью говорил о божественных Истинах, о которых она ещё ничего не знала и которые ей пришлось признать, так как Бог не хочет погибели её благородной души. Поэтому я указал ей на Иисуса Христа, который силён спасать. Я обязан был это сделать. И если бы вы потребовали от меня подписать договор, который запретил бы мне упоминать имя Господа, то я такой договор бросил бы к ногам вашей светлости.

— Лермонтов! — маркиз отступил назад.

— Да, ваша светлость, видно какими людьми вы окружали себя и как они к вам относились.

— Как они ко мне относились? Конечно, как к человеку, который им лучше платит, чем ваш воображаемый Бог.

— Может быть, у вас был только воображаемый бог, но мой Бог — живой. В глубине моей души я презирал бы человека, который потребовал бы от меня стать несчастным предателем, — продающимся за деньги.

В комнате стало тихо. Наступила удручающая тишина. Лермонтов понял, что он многим рискнул перед маркизом. Однако он был так возмущён безбожным воспитанием его дочери, что ни за что не взял бы свои слова обратно.

Искры гнева в глазах маркиза погасли. Он несколько раз прошёлся по салону и остановился перед Лермонтовым.

— И что вам теперь от того, — обратился он к доктору, почти как к равному себе, — что вы между мной и дочерью поставили этот идеал, перед которым она — я её слишком хорошо знаю — обязательно преклонится и который я ненавижу? Разве он ей заменит меня и мою любовь?

— Да, ваша светлость; ибо нет потери на свете, которую Он не мог бы восполнить. — Губы врача горестно дрогнули. — Как жестоко сердце человека! Когда я узнал вашу светлость, мне показалось, что вы способны жизнь отдать за вашу дочь, а теперь вы стали её врагом только потому, что она увидела Свет, который вы ненавидите, но от Которого вам нигде не спрятаться. Да, Господь наш прав: «И враги человеку — домашние его».

— Кто вам сказал, что я стану врагом моей дочери? — спросил маркиз серьёзно.

— Вы сами меня только что спросили, сможет ли Иисус Христос заменить ей вашу любовь? Разве это не означает, что вы хотите лишить её вашей любви? Однако лучше не делайте этого. Вашу дочь Иисус Христос утешит, но кто заменит вам любимое, отвергнутое дитя? Я, наверное, могу говорить за бедную маркизу, ибо я тоже один из отвергнутых. И меня родной отец оставил из-за Христа, он отверг меня от себя, мой несчастный и заблудший отец!

Молодой человек закрыл лицо руками… Вдруг на его плечо легла тяжёлая рука.

— И вы ненавидите этого отца и проклинаете его, не правда ли?

— Я? — Молодой человек стряхнул руку рядом стоящего человека. — Христиане не проклинают. Несмотря на то, что он сделал несчастной мою мать и она попала в тюрьму, где заболела, а потом и умерла, в моём сердце к нему нет ничего, кроме любви.

Я его благословляю, как и Тамара благословляла бы вас, если бы вы с ней так поступили. У нас с ней для вас нет ничего другого, кроме слов Господа нашего: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают». А теперь, если ваша светлость мной недовольны и так как маркиза во враче больше не нуждается, я договор наш могу вам вернуть. Мы можем больше не встречаться.

Доктор хотел достать бумагу, но побледневший маркиз удержал его руку.

— Нет, я не хочу аннулировать договор. Моя дочь не может быть без врача. И если вы её, по моему мнению, совратили на ложный путь, то и не оставляйте её теперь.

Может быть, я со временем свыкнусь с этим ужасным обстоятельством, однако, наверное, не скоро. Вы свободны…

«Слава Богу! — вздохнул молодой человек в коридоре. — Я могу остаться и помочь тебе, дорогая моя сестра! О, Господь, Ты и с этим Савлом в состоянии справиться! Смилуйся над ним!»

Маркиз же запер все двери, бросился на диван и отчаянно зарыдал.

Это ужасно, когда мужчины плачут. Но для таких слёз у мужчины должна быть особая причина. Ибо так не плачут ни безвинные, ни обиженные.