детская писательница

Глава 43

По тенистой аллее Кладбищенской улицы одним вечером прохаживались декан Юрецкий и каплан Ланг, занятые серьёзным разговором.

— Кто бы мог подумать… — начал каплан Ланг. — С таким интересом и так внимательно она всегда слушала и так сердечно меня благодарила за проведённые с ней занятия — и вдруг такое!

— Она настоящая дочь своей матери, — подтвердил декан. — Та даже на смертном одре проявляла такое же упрямство. Когда я в первый раз беседовал с Маргитой Орловской, она показалась мне очень вольнодумной; однако такого я от неё всё равно не ожидал.

— Во многом виноват Адам Орловский, — подметил каплан, морща лоб. — Надо было ему принять меры! Но так как он сам ни во что не верит, ему совершенно безразлично, какие убеждения и мысли у его жены. А пан Николай…

Декан махнул рукой.

— С момента смерти его дочери с ним делают, что хотят.

— Вы знаете, ваше священство, что пани Маргита потратила много средств на ремонт евангелической школы в Боровце?

— Знаю, однако это меня не так беспокоит, как движение среди здешних протестантов и то, что Коримский согласился предоставить им свой дом для проведения собраний.

— Он, наверное, надеется, что они вымолят его сына.

— Но послушайте, пан каплан, этот Урзин для нас опасный человек! Куда ни пойди, везде слышишь его имя. У него в аптеке большие возможности разговаривать с людьми, и бедняки его очень уважают. Следует опасаться, что он распространит лжеучение среди наших людей.

— Я уже обращал внимание вашего священства на него. Мне стало известно, что и некоторые из наших ходили уже на их собрания. Было бы это ещё какое-то лютеранское движение, я бы не опасался. Но так как сам пастор из Раковиан высказался против них, я думаю, что Урзин — сектант, и что он здесь создаёт секту, против которой мы, а также и евангелические, потом будем бессильны что-либо предпринять, когда она засядет в частном доме.

Причиной разговора для этих двух господ были манускрипты Маргиты Орловской, которые были ударом грома среди ясного неба. Пан декан написал одно письмо пану Николаю, второе — пану Адаму, а каплан между тем отправил длинное послание пани Маргите.

— Знаете что, — сказал вдруг Юрецкий, — завтра я поеду в Раковиан к пастору и предупрежу его, пусть он будет начеку. Ведь Подград — большой филиал. Насколько меньше станет его заработок, если его прихожане перейдут к Урзину! Коримский, наверное, и не подозревает, какие последствия могут иметь его действия. В делах веры он такое же пустое место, как Адам Орловский. Я уверен, что этот незаметный, и кажущийся таким безобидным, провизор имеет большое влияние на мировоззрение Николая Коримского и Маргиты Орловской. Если его устранить, всё движение прекратится и успокоится.

— Однако его сейчас не так просто устранить. Об этом надо было думать раньше, ваше священство. Орловский и Коримский ему многим обязаны. Говорят, что он позаботился и ухаживал за пани Райнер до приезда его милости. И с тех пор, как он здесь, в аптеке образцовый порядок. Доктор Раушер говорит, что Коримский никогда больше не найдёт такого провизора, что он очень надёжный работник. Но вот что я придумал: сегодня вечером я тоже пойду на собрание и посмотрю, будет ли ктонибудь там из наших католиков. Если нет, то оставим это дело пока в покое; пусть евангелические думают, как быть дальше.

— Хорошо, пан каплан, посмотрите и придите потом ко мне, даже если я уже лягу. — Я ведь любопытный.

Любопытство пана декана было удовлетворено, но как?! Каплан Ланг около половины десятого вернулся, разгорячённый от быстрой ходьбы.

— Дайте мне всё сказать, ваше священство, — ответил он на вопрос своего начальника. — Вхожу в аптеку. Слышится пение, прямо-таки специальное для того, чтобы ввести души в искушение. Открываю дверь большого помещения, освещённого большими чудными светильниками. На окнах — длинные бордовые шторы, а на разрисованных стенах сияют разные изречения из Библии, написанные золотыми буквами. Впереди — небольшой стол, накрытый тяжёлой скатертью. На нём лежит книга, а перед столом стоит стул. Вдоль стен — в три ряда стулья, почти все занятые. В углу стоит гармония, за которой сидит девушка. И что вы думаете, ваше священство, сколько я видел там наших людей?

— Разве из наших там тоже кто-то был?

— Да, я насчитал тринадцать, и кто знает, сколько там ещё было, кого я не узнал!

— Ах, ах! И что же вы сделали?

— Я сел поближе к двери и начал слушать. Сначала они спели песню, а потом к столу подошёл Урзин, помолился и почитал из Евангелия. Затем они ещё раз пели, и он снова читал и объяснял прочитанное. Ваше священство, этих людей дольше терпеть здесь нельзя! Вы бы слышали, как он говорил. Не затрагивая наше учение ни единым словом, он его подрывал со всех сторон. Он отрицал, что после смерти будет проявлена милость, и утверждал, что человек уже на земле должен получить спасение. Притом он это говорил так просто и убедительно, что и я чуть не поверил ему.

Затем он некоторых призвал помолиться. Я не мог дольше терпеть и поспешил к вам.

Будет действительно хорошо сразу завтра утром поехать в Раковиан. Одно произнесённое им предложение я хорошо запомнил: «Друзья, не обманывайте души свои! Ни дела, ни церемонии, ни церковь или исповедание, ни священник, даже ни чтение Слова Божия не могут дать спасения. Но сейчас, в, этот момент, это может и хочет сделать Иисус Христос, Сын Божий. О, придите к Нему!».

До глубокой ночи пан Юрецкий и каплан Ланг сидели вместе и советовались, как бы лучше защитить «своё стадо от этого волка в овечьей шкуре», от этого «авантюриста и его лжеучения».

Почти в это же время «мечтатель» сидел у постели своего помощника Генриха Г., у которого болела голова. Урзин делал ему холодные компрессы.

— О, пан Урзин, я и сказать не могу, как я счастлив, что Иисус Христос принял меня и дал мне познать Истину. Сегодня я разговаривал со своей матерью. Сперва она испугалась, но, когда мы немного побеседовали, она согласилась с моим выходом из католической церкви. О, как я благодарен Господу, я вам и сказать не могу. Посоветуйте мне, когда и как мне это сделать.

— Ты подожди ещё, Генрих, — сказал Урзин, проведя рукой по голове юноши.

— Вы думаете, что я пожалею об этом? Нет! Я хочу свободы. Я хочу открыто, перед всем миром свидетельствовать об Истине.

— Я тебе верю, и всё же я прошу тебя подождать. Твой выход из церкви причинил бы мне много неприятностей, которые я с радостью переносил бы, но у нас ещё много слабых, с которыми приходится считаться. Продолжай со мной трудиться, свидетельствуй о Господе, приглашай ребят, как ты делал это до сих пор. Но как только ты открыто оторвёшься от католической церкви, начнутся преследование и вражда. Тебе они не повредят, а укрепят тебя, потому что ты уже стоишь на скале, а другим они помешают.

Сердце юноши сжалось. Он прямо-таки желал страданий ради Христа. Однако мысль о том, что эти страдания прежде всего поразили бы любимого провизора, его сдерживала.

— Я всё сделаю, как вы сказали, — обещал он кротко.

Пан провизор ещё раз сменил компресс, помолился с ним и ушёл. В своей комнате он открыл окно и, подняв взор к небу, тихо помолился: «О Господи! Дело Твоё растёт и развивается. Слава и благодарность Тебе за это! Сохрани это небольшое стадо и дай ему хорошего пастыря. Ты знаешь, что я уже недолго смогу здесь оставаться». По его лицу было видно, как он желал, чтобы эта молитва дошла до Господа.