детская писательница

Глава 42

В тот понедельник, когда Наталия Орловская после долгих лет блужданий возвратилась домой, доктор Лермонтов с опущенной головой шагал по Подолинскому парку. Он был удручён, ибо душой и сердцем был с её скорбящей семьёй. Не заметив, что ему навстречу шёл маркиз Орано и не видя вопросительного взгляда его гордых тёмных глаз, он встрепенулся, когда хозяин замка приветствовал его.

— Простите, ваша милость, что я сегодня так поздно, — извинился молодой врач.

— Печальное обстоятельство заставило нас вчера отправиться в Орлов; я сейчас оттуда.

— В Орлов? Не заболел ли пан Орловский? Вчера Маргита сказала, что он отправился туда.

— Да, ваша милость, его вчера вызвали в Орлов, потому что к нему вернулась его единственная дочь, чтобы умереть у него дома.

— Пани Коримская!? — воскликнул маркиз, не поверив своим ушам.

— Да, бывшая пани Коримская, мать Никуши, разведённая с паном Коримским и вышедшая затем замуж за барона Райнера, — объяснил Лермонтов через силу. Ему было тяжело говорить.

— Что? Дочь пана Орловского была разведена?

— Да, ваша милость.

— И она возвратилась? Может быть, она не смогла дольше жить с бароном?

— О нет, барон очень благородный человек. Она пришла, чтобы узнать что-нибудь о состоянии Никуши. Но так как она была больна, путешествие и волнение очень повредили ей, и она сегодня утром скончалась.

— Скончалась?.. Уже скончалась?

«Почему это его так трогает?» — подумал врач, заметив ужас и бледность на лице маркиза.

— И как пан Орловский перенёс этот удар?

Маркиз со страхом посмотрел на молодого врача.

— Он очень подавлен, однако перенёс его легче Никуши, который снова заболел,

— Снова заболел? — послышался другой голос со стороны.

Маркиз испуганно обернулся и пошёл навстречу своей дочери, стоявшей недалеко от них со стиснутыми руками. Но дочь едва замечала отца.

— Он снова заболел, — повторила она скорбно.

— Ах, он поправится, — успокаивал её отец: — Не правда ли, доктор?

— Будем надеяться.

— О, зачем вы оставили его, если он болен? — спросила Тамара со слезами.

— По контракту я обязан являться к вам, ваша милость. Кроме того, я принёс вам письмо от пани Маргиты.

— Маргита мне написала? О, дайте сюда!

— Если позволите, я вам его прочту, — предложил врач, подавая Тамаре письмо.

— Нет, нет, — покачала она головой, — я его сама прочитаю. Я

Выйду на свет, где лучше видно. Но через четверть часа вы придёте и всё мне расскажете.

Как внезапно она появилась, так внезапно и исчезла.

— Тамара хочет, чтобы вы ей всё рассказали, — обратился к врачу маркиз. — Но вы ведь понимаете, что и я хотел бы знать о случившемся в Орлове, так как пан Николай до моего приезда сюда оказал мне большую услугу, и я не хотел бы нечаянно в разговоре причинить ему боль.

Молодой врач поклонился. Не сказать, что ему было легко раскрыть перед чужим человеком, этим египетским вельможей, тайны близкой ему семьи, однако он чувствовал, что маркиз имеет право на эту просьбу. Он также сообщил, что умершая жена Райнера перед смертью помирилась со своим отцом, детьми и со своим первым мужем. Перед его внутренним взором ещё так живо стоял тот последний ужасный момент, что он и его описал.

— Это ужасно! — произнёс маркиз, тяжело вздыхая, закрыв лицо руками. — И внезапная смерть матери так взволновала и потрясла Николая Коримского, что он снова заболел?

— Да, он упал в обморок, а потом у него был сердечный приступ. Ваша милость мне разрешит сегодня ещё вернуться к нему, потому что я опасаюсь повторения приступа?

— Вы опасаетесь, что и он может умереть?

— Как его друг, — ответил молодой врач, — я надеюсь, что этого не случится; но как у врача — у меня нет этой надежды. Однако всё в руках Господа.

Эти слова словно ужалили маркиза.

— Неужели вы верите в Него?!

Лицо Аурелия залилось краской. «Вот как! Значит, ты не веришь в Него, — промелькнула у него мысль. — Поэтому ты так несчастен».

— Верю ли я в Иисуса Христа? — ответил он вопросом, произнося дорогое ему имя со всей сердечностью первой любви, которую Аурелий испытывал к Иисусу. — Да, господин мой, и это моё счастье, что я в Него верю.

— Счастье? — переспросил маркиз. — Это счастье — склоняться перед фантомом? Кто вас научил такой вере? Вы же врач, а врачи в большинстве своём просвещённые люди. Откуда у вас эта отсталость?

— Да, я врач, господин маркиз, и хотя практика у меня небольшая, я имел достаточно возможностей убедиться, что без веры в Иисуса Христа у человека нет утешения в беде. И сейчас в Орлове свет утешения нисходит лишь на тех, кто в Него верит. Остальные — на краю отчаяния. Я знаю по собственному опыту, что один Иисус Христос может нам всё заменить и даровать.

— Значит, вы не всегда так говорили, как сейчас?

Беседуя, они пошли по аллее.

— Не всегда, ваша милость. Я был несчастным заблудшим безбожником. Данное мной в детстве обещание Иисусу Христу я не сдержал. Но милость Господа вернула меня к Нему. Вы спросили, кто меня научил вере? В детстве мать учила меня, потом, когда её не стало, я всё забыл. Теперь Отец Небесный зажёг в моём сердце свет веры, и он останется со мной навсегда, потому что Его свет неугасим. Однако позвольте, ваша светлость, мне пойти к маркизе.

— Мы пойдём вместе.

Некоторое время они шли молча, потом Орано вдруг спросил:

— Вы греко-католической веры?

— Нет, господин маркиз, евангелической.

— Русский, а евангелический?.. Мне казалось, что русский может быть только греко-католической веры.

— О, на моей родине есть и другие вероисповедания, хотя они презираются и преследуются. — Глаза молодого человека сияли. — Ради Христа и свободы совести стоит вынести и преследования.

— Неужели вы.?… — Маркиз даже побледнел от возникшей догадки.

— Я сын матери, оставившей и потерявшей ради Христа всё, но которой Он воздал и ещё воздаст многократно.

Аурелий склонил голову, но тут же выпрямился, когда услышал вопрос.

— Почему вы всегда упоминаете одну только мать?

— Отца я не знал, я его лишился в самом раннем детстве.

— А зачем вы мне тогда говорили, что вы с родителями приехали в Вену?

Маркиз был в таком волнении, что ему пришлось прислониться к стене возле лестницы.

— Я вас не обманывал, ваша светлость. Брат моей матери меня усыновил. Он был моим отцом. Ваша светлость, что с вами? — испуганно спросил молодой врач.

Лицо маркиза ужасно побледнело и исказилось, словно от дикой боли.

— Что с вами?.. — повторил Аурелий снова вопрос.

— Ничего, не беспокойтесь. Идите к Тамаре, она вас, наверное, уже ждёт.

— Чтобы я, ваш домашний врач, оставил Вас в таком состоянии?

— Я вам приказываю, я прошу вас!

Последние слова маркиза звучали так повелительно и вместе с тем умоляюще, что молодой врач ушёл.

Между тем Тамара читала письмо Маргиты, в котором та сообщала, что мать её вернулась не только к отцу и детям, но что она нашла и Иисуса Христа и ушла к Нему. Под силой первых впечатлений она писала с искренней любовью о покойной матери, стараясь изменить мнение Тамары о ней, сложившееся у неё из последних рассказов Маргиты. И это ей удалось. Тамара представила себе красивую, покоящуюся среди цветов женщину, которая ничего о Христе не знала и была такой несчастной, а теперь ушла к Нему в вечное блаженство. Ею овладело жгучее желание увидеть её. «Да, я пойду к Маргите, — решила она, — и не только к Маргите!» Ах, там был ещё кто-то, кого смерть матери привела на край могилы…

«Мы думали, что он больше не проснётся, — писала Маргита, — и что нам придётся положить его рядом с матерью. Но, слава Господу, он проснулся, и хоть он и очень слаб, но Христос его всё же сохранил для нас»,

— Я должна увидеть мать Маргиты и его тоже, — всхлипывала Тамара. — У него такая скорбь! Он её предчувствовал. Как я могу не пойти к нему и не сказать, что и мне жаль его матушку. Дорогие мои, я приду к вам, чтобы поскорбеть с вами С таким решением Тамара встретила молодого врача. Она внимательно выслушала всё, что он рассказал, и когда узнала, что пани Райнер завтра должны увезти из Орлова, обещала обязательно приехать туда с отцом. Она ненадолго задержала Аурелия.

— Пожалуйста, идите скорее, чтобы не опоздать на поезд! — проводила она Аурелия и обещала извинить его перед отцом.

Когда он ушёл, она побежала в покой своего отца. Она нашла его за письменным столом с какой-то книгой в руках. Никогда ещё она не видела его таким поникшим. Она обняла его.

— Отец мой!

Он вздрогнул.

— Тамара, ты здесь? — в привлёк её к себе. — Чего тебе, моя звёздочка?

— Не правда ли, отец, мы отправимся завтра в Орлов?

— В Орлов, дитя моё, зачем?

Его и без того бледное лицо побелело ещё больше.

— Зачем? Выразить наше соболезнование! Ты разве не знаешь, что случилось?

— Знаю, но соболезнование можно выразить и письменно.

— Письменно? — Она наморщила лоб. — Отец, если бы я умерла, разве не лучше было бы для тебя, если бы пан Николай лично пришёл к тебе, чем если бы он тебе только написал?

— Не мучь меня, Тамара! Что за мысли! Если бы ты умерла, то никому не пришлось бы меня утешать, потому что я всем страданиям сразу положил бы конец.

Она удивлённо посмотрела на него и тем самым вернула ему полностью потерянное хладнокровие. Она до тех пор умоляла его, пока он, наконец, не пообещал завтра поехать с ней в Орлов. Она пожелала ему спокойной ночи, когда он сказал, что у него нет времени прийти к ужину. Она не знала, что в эту ночь глаза его не сомкнулись и что он долго сидел над маленьким портретом, изображавшим молодого человека.

«Значит, я должен пойти на эти похороны! О, ты не знаешь, мой цветок, какую боль мне готовишь, чего от меня требуешь!

Однако поехать придётся, ибо подозрение опасно, даже если скрытое могилой никогда не раскроется и свидетеля нет… Если меня не обманывают мои глаза, это он! Мой домашний врач — сын Фердинанда Орловского! О, ирония судьбы! Но как мне удостовериться в этом, чтобы он ничего не заметил? Ах, разве не настанет час, когда земля и меня покроет?

На другой день Тамара Орано ни о чём другом не говорила со своим отцом, как только об Орлове. Когда они, наконец, были готовы отправиться в путь, собралась целая группа желающих, среди которых была и семья Зарканых. Всем хотелось ещё раз увидеть красавицу пани Райнер, о которой ещё долго шли разговоры среди житзлей Подграда и его окрестностей.

Для пана Николая и пана Адама прибытие Орано было бодьшим утешением. На траурном собрании им были предложены места среди членов семьи. Хотя Тамара не знала заповеди «Плачьте с плачущими!», она её тем не менее выполняла, и любопытная публика утверждала, что хозяин Подолинского замка тоже был очень опечален. Однако он всё своё внимание уделял одному лишь пану Николаю Орловскому. Надолго запомнили подградцы странную картину: вокруг богатого гроба с одной стороны сидели пан Николай с маркизом Орано, Маргита, доктор и прекрасная египтянка. Позади них стояли пан Адам и доктор Лермонтов, затем Манфред Коримский возле своего бледного сына, а на другой стороне стоял один барон Райнер, а рядом с ним, так как они пришли вместе, — провизор Коримского. Как последний в своём простом чёрном костюме попал в ряд высоких господ, многим было непонятно. Скромная его внешность показывала, что он не привык быть на переднем плане. Зачем он, собственно, был здесь?

Никто не знал, что когда усопшая однажды встанет, она пройдёт весь ряд этого изысканного общества, чтобы подать руку пану провизору. И они вместе предстанут пред Господом, к Которому он её вернул, и уста её скажут: «Воздай ему за любовь. Господи!». Да, этого мир не знал и только там узнает, где не будет больше смерти.