детская писательница

Глава 17

Примерно в то самое время, когда пан Орловский заметил наступление непогоды и распорядился об ужине, на станции Подград остановился скорый поезд. Маргита Орловская быстро вышла из вагона и стала искать извозчика. Так как она приехала в Орлов без предупреждения, дедушка не послал за ней, как обычно.

Сегодня по почте она получила письмо, и какое!

«Дорогая, любимая Маргита!

Я не могу уехать, не простившись с тобой хотя бы письменно, незнакомая моя сестра. Как бы мне хотелось увидеть тебя! Если бы вы, отец и ты, знали, как я тосковал, вы бы не боялись расстроить меня, и ты пришла бы ко мне. А теперь уже поздно.

Завтра утром мы уезжаем. Но я верю, что желание моего сердца исполнится. А пока всего доброго желает тебе, любимая моя сестра, твой Николай».

Какое письмо! Некоторое время Маргита стояла, совершенно потрясённая. Зачем она добровольно отказалась от радости увидеть брата перед отъездом, опасаясь навредить ему? А он тосковал по ней! Каким-то образом он узнал, что отец её посетил, что они примирились. Может быть, сам отец сказал ему об этом. А теперь действительно было поздно. Завтра он должен будет уехать с неисполненным желанием, и пройдут недели, пока он вернётся.

Что делать? Писать или телеграфировать? Выйдет слишком холодно.

Но ведь сейчас только первый час, а скорый поезд будет в пять.

Но он в Подолине, на последней станции до Боровцев, не останавливается, а до М. три часа езды.

Превозмогая своё волнение, молодая женщина пошла к пани Боровской, от которой узнала, что теперь, при хорошем санном пути, из Горки в М. можно доехать за два с половиной часа. Маргита написала учителю Галю, что ей необходимо уехать и что сегодня занятий не будет. Затем она сделала некоторые распоряжения и переоделась. За это время запрягли, и добрые кони повезли её в М,.

Прибыв на станцию, она едва успела купить билет… И вот она уже почти у цели. Наконец коляска остановилась. Она расплатилась с кучером и поспешила к освещённому входу аптеки. Сердце сильно забилось в ожидании увидеть любимого брата и отца перед их отъездом, а также от того, что она теперь могла войти в этот дом. Да, она шла к своим, которые её любили, тосковали по ней. Она шла домой, домой! Волнение её было слишком сильным. Ей пришлось остановиться, чтобы овладеть собой. В таком возбуждении ей нельзя было войти, её неожиданное появление испугало бы всех.

— Дома ли пан Коримский и чем он занят? — приветливо спросила Маргита вышедшего ей навстречу слугу. Как пригодилось ей сейчас знание словацкого языка!

— Они с паном доктором упаковывают вещи, — доложил слуга.

— А пан Николай?

— Он у пана провизора.

— Благодарю.

Она ласково кивнула ему и поспешила дальше. В тот раз Урзин показал ей дверь его комнаты, так что она теперь знала, куда идти.

Как хорошо, что Николай был как раз там, и они могли встретиться не при отце. Для него эта встреча после стольких лет могла бы быть очень тяжёлой.

Девушка тихо открыла дверь и так же тихо прикрыла её за собой. Её обдало приятным теплом. Она была слишком возбуждена, чтобы заметить холод на улице… Только теперь она почувствовала, как она продрогла. В комнате свет не горел, но было достаточно светло: огонь из камина освещал картину, запомнившуюся ей навсегда.

В глубоком удобном кресле сидел, поставив ноги на широкую низенькую скамеечку, её бледный, но красивый брат. А его прозрачная рука лежала на густых волосах сидевшего у его ног молодого человека. Маргита загляделась на них. Ей показалось, что и её место там, около молодого провизора. — Видите, Мирослав, — сказал Николай, — с вами всегда так хорошо. В вас есть что-то такое, что душу мою словно завораживает. Я был так возбуждён, что весь дрожал. Знал бы это Аурелий, он бы меня уложил в постель и дал бы что-нибудь успокаивающее, а здесь я и без порошков успокоился.

— Это понятно, дорогой мой, — улыбнулся Урзин.

Его голос, полный любви, тронул сердце Маргиты. Она хоть немного хотела их послушать.

— Понятно? Почему же?

— Господь, Которому я принадлежу и служу. Который сказал мне: «Я с тобой», является Князем мира. Не моя, а Его близость успокаивает вас. Вы разве не знаете, что один Иисус Христос может успокоить все бури и вылечить все раны?

Маргита, широко раскрыв глаза, удивлённо смотрела на говорящего. Значит, он верил, что Иисус Христос с ним, здесь! Он верил так же, как те испанские герои, мученики! Они в тюрьме, умирая, утешались Его присутствием.

— Мирослав, разве вы всегда думаете о Нём? Как это возможно?

— Очень просто, у меня ведь, кроме Него, никого нет.

Странное чувство овладело Маргитой. Ей показалось, что это должно быть большим богатством — иметь только Его Одного и притом жить в таком свете и мире, как этот молодой провизор.

Она непроизвольно шагнула вперёд и нечаянно что-то задела.

Урзин обернулся и увидел её. Его лицо просияло.

— А мы и не заметили, что у нас такой долгожданный гость!

Николай тоже обернулся.

— Маргита!..

Сердце не обманешь. Николай сразу узнал стоявшую в дверях.

В слезах она протянула к нему руки и бросились в его объятия.

— Никуша, родной мой!

— Маргита, ты пришла ко мне? О, как чудно!

— Ну как же мне было не приехать, когда ты так тосковал по мне! А я и не знала…

Обнявшись, Маргита и Николай плакали. Они и не заметили, как Урзин оставил их и как он ещё раз посмотрел на них, обернувшись в дверях. Его взгляд выражал и любовь, и боль одновремевно. Они и не увидели, как он коридоре, обессилев, прислонился к холодной стене и прижал обе руки сначала к груди, а потом к лицу. Постояв так немного, он побежал вверх по лестнице и вошёл в зал. С его лица исчезла бледность, утихла боль, от которой на этой земле нет лекарства.

Ничего не оставалось в его благородном лице, кроме глубокой печали во взгляде.

— В чём дело, Урзин? — с удивлением спросил аптекарь, закрывавший большой чемодан. — Николаю что-нибудь нужно?

— Нет, пан Коримский! — молодой человек улыбнулся. — Для этого он теперь слишком счастлив: пришла пани Орловская.

— Маргита? — Коримский опустил крышку чемодана и поднялся. — Она пришла сегодня, в такую непогоду? Когда?

— Только что, и я думаю, что она приехала прямо из Горки. Я пришёл сообщить вам об этом, потому что нужно позаботиться о горячем ужине и о спальне, рели позволите, я это сделаю за вас, пан Коримский.

Ответом был кивок головой и благодарный взгляд его гордых глаз.

Провизор удалился. Вскоре узнали пани Прибовская и все люди в доме, какая дорогая гостья к ним явилась. Женщины плакали от умиления, совсем потеряв голову. Хорошо ещё, что провизор сохранил самообладание и позаботился обо всём. Он велел принести из кондитерской и ресторана всё необходимое к ужину И он сам проветрил и протопил комнату для гостьи.

Затем они со слугой вынесли чемоданы из зала, навели порядок и зажгли свет, чтобы всё было готово, когда господа спустятся вниз.

Если бы кто-нибудь сказал Коримскому, что самый счастливый момент его жизни будет в комнате его провизора, он бы не поверил. А на стене светились незамеченные им до сих пор слова:

«Прощайте, и прощены будете!».

Доктор Лермонтов занимался составлением маршрута путешествия, когда кто-то тихо коснулся его плеча.

— Вы — как дух, Урзин. Где вы оставили Никушу?

— У себя.

— Вы пришли за мной?

— Нет, я хочу вам что-то сказать. Приехала пани Орловская проститься с братом, я считаю, в ответ на письмо, которое он ей написал.

— Что, Маргита Орловская здесь? Вы присутствовали при их встрече? Никуше не повредило волнение?

— Счастье и любовь никогда не вредят.

— Хорошая логика. А что они говорили друг другу?

— Почти ничего. Они оба плакали.

— Бедные! — доктор опустил голову:

— Теперь и пан Коримский там. Если позволите, я закончу за вас маршрут путешествия. Друзья всегда рады поделиться счастьем. Идите, пан доктор, к пану Николаю!

— Вы очень добры, что избавляете меня от этого скучного дела..

У меня и так не хватило бы терпения, а теперь и подавно. Но надо составить такой маршрут, чтобы не утомлять Николая частыми пересадками и долгим ожиданием. Вот здесь я остановился. Однако я лишь поприветствую пани Орловскую и сразу вернусь.

Конечно же, он не вернулся. Застав господ уже в салоне, доктор стал свидетелем и ещё одним желанным участником семейной идиллии.

— Маргита, это Аурелий, мой единственный друг по университету, а теперь — брат и благодетель, — представил его Николай, и глаза молодой женщины тепло взглянули на него.

— Я от всего сердца благодарю вас, пан доктор, за всё, что вы сделали для моего брата и отца, — сказала она, протянув ему руку.

— Да, Маргита, мы доктору Лермонтову многим обязаны, — сказал пан Коримский.

— Он и теперь, не считаясь с неудобствами, отправится с нами в путешествие.

— Не верьте этому, пани, — возразил молодой человек, — я это делаю с удовольствием. А то, что я делал до сих пор, Никуша на моём месте сделал бы тоже, и даже больше.

— Этому я верю, однако это не умаляет ваших заслуг и нашего долга перед вами. Так, когда вы завтра отъезжаете?

— Примерно, в десять часов.

— Тогда мы завтра ещё увидимся.

— Ты придёшь? — удивился Николай.

— Неужели ты думаешь, Маргита, что мы тебя сегодня ещё отпустим домой? — заметил Коримский.

— И даже если бы все разрешили, я как врач не позволил бы вам ехать в такую непогоду, — вмешался Аурелий, и его весёлое настроение разрядило обстановку.

— О, если вы меня приглашаете, я охотно останусь? — воскликнула Маргита и рассказала о своём поспешном отъезде из Горки, причём так остроумно, что весёлое настроение не покидало всех и во время ужина, к которому и Урзин был приглашён. Когда после ужина он хотел удалиться, Николай задержал его.

— Последний вечер вы проведёте с нами, Мирослав, не правда ли, отец?

— Да, сын мой, если пан Урзин согласен.

— Оставайтесь, пожалуйста! — присоединилась к ним Маргита.

И Урзин остался.

* * *

А в это самое время старый пан Николай беспокоился о том, что Маргите в Горке будет скучно. О, ещё никогда ей не было так весело! Она играла для брата на пианино, иногда в четыре руки с доктором Лермонтовым. Затем она аккомпанировала доктору, воспевавшему красоту весны. Впервые в жизни она была счастлива.

— А ведь вы мне должны, Мирослав, — сказал вдруг Николай.

— Я, пан Коримский?

— А вы забыли, что обещали спеть мне перед отъездом? Спойте теперь, пожалуйста; Завтра уже не будет времени на это.

— Если вы желаете и если остальные господа не будут против, я охотно спою.

— Мы просим вас, — сказала Маргита:

Молодой человек после краткого раздумья, прислонившись к фортепьяно, запел:

«Превыше разума любовь Твоя,

Господь, Спаситель мой!

Но жажду я любви Твоей всю полноту познать

И в ней всю силу, высоту, блаженство созерцать».

Врач не мог оторваться от лица певца. Что его так поразило — красота голоса, глубина чувства или сама песня? Маргита крепко держала руку брата. Она текст песни не совсем понимала, но тем более трогали её мелодия и нежность голоса. Николай закрыл глаза. Пан Коримский же впервые внимательно смотрел в благородное, загадочное лицо своего провизора, который продолжал петь;

«Превыше слов. Господь, любовь Твоя,

Но жаждет слов живых душа моя,

Чтоб грешникам погибшим возвещать

Любовь, могущую спасти и все грехи прощать.

Любовь превыше всей хвалы земной,

Но жаждет сердце петь. Спаситель мой,

Хвалу любви, нисшедшей до меня

Из тьмы греха призвавшей в чудное сиянье дня».

Голова Коримского опустилась. Лицо его стало бледным в печальным. Ах, было время, когда родная мать пела сыну своему об этом Иисусе и учила его молиться. Уста её замолкли в могиле, мальчик вырос и забыл о Христе. Он позабыл и данное когда-то им обещание — жить только для Него, как жила его мать, а теперь обо всём этом напомнила ему песня Урзина. А тот пел дальше с ещё большим воодушевлением:

«Зажги, Господь, любовь в моей груди!

К источнику Ты сам меня веди.

Дай верою мне жажду утолить;

И от земных источников всё сердце отвратить.

Когда ж лицом к лицу увижу я Тебя,

Спаситель мой, то песнь моя

Любви Твоей прославить широту,

И высоту, и беспредельную всю глубину».

Песня закончилась, но аплодисментов не последовало, лишь короткое «Благодарю!» услышал Урзин. Он и этого не ожидал. Немного смущённый, пожелав всем спокойной ночи, он удалился. Никто из оставшихся ни слова не сказал о его песне. Слишком глубоко затронула она их сердца…

Наступила ночь. Успокоенная сознанием, что она снова дома, наконец, в отцовском доме, Маргита спала сладким сном младенца. Николай от возбуждения немного устал. Аптекарь же почти до утра ходил по своей комнате, также и доктор не притронулся к своей постели. Он стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

«Прости меня, матушка, — думал Коримский. — Если бы ты была жива и руководила мной, то я своё обещание сдержал бы. А так… мир полон зла, и веры в нём нет, всё опровергается. Я не сдержал обещания своего, а возобновить его невозможно! Я не любил Его и не служил Ему, потому что веру в Него потерял.

Ах, кто вернул бы мне то время, когда я верил! В той вере было столько счастья, столько уверенности, а теперь ничего нет надо мной и душа моя пуста. Прости меня, прости недостойного сына твоего!»

На другой день в Подграде стало известно, что Коримский со своим сыном в сопровождении доктора Лермонтова отправился куда-то на юг. Говорили, что на вокзале была и Маргита Орловская и что она долго и сердечно прощалась с братом и отцом. А когда поезд умчался, она направилась прямо в Орлов. Немало удивился пан Николай, когда его любимая внучка вдруг появилась перед ним. А как бы он удивился, если бы узнал, где она провела прошлую ночь! Но об этом люди не говорили, потому что они этого не знали.

Маргита видела, как дедушка вздохнул, когда узнал, что она примирилась с отцом. Она поняла, что он рад, и этого ей было достаточно.